Добавил:
Sekretar
kiopkiopkiop18@yandex.ru
t.me/Prokururor I Вовсе не секретарь, но почту проверяю
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ординатура / Хирургия / @xirurgi_2025 / @xirurgi_2025 - 1273 - файл
.pdf
пятидесяти лет от холеры, в 1849 году), – отец, мать и сестры –
такими же набожными остались и до самой смерти.
Покойница-матушка, умирая в 1851 году на моих руках,
соборовалась перед смертью, и последние ее слова были: «Верно, я
страшная грешница, что так долго мучаюсь пред смертию»; сказав
это, она издала последний вздох и скончалась.
И отец, и мать проводили целые часы за молитвою, читая по
Требнику, Псалтырю, Часовнику и т. п. положенные молитвы,
псалмы, акафисты и каноны; не пропускалась ни одна заутреня,
всенощная и обедня в праздничные дни. Я должен был строго
исполнять то же.
Я помню, какого труда мне стоило осилить акафист Иисусу
Сладчайшему; помню, как непонятным, но неизбежно необходимым
представлялось мне чтение: «Блажен муж, иже не иде на совет
нечестивых, и, живый в помощи Вышняго, в крове (я читал: в крови)
Бога небеснаго водворится».
Помню, как меня, полусонного, заспанного, одевали и водили к
заутреням; не раз от усталости и ладанного чада в церкви у меня
кружилась голова, и меня выводили на свежий воздух.
О соблюдении постов и постных недельных дней и говорить
нечего. Чистый понедельник, сочельники, Великий Пяток считались
такими днями, в которые не только есть, но и подумать о чем-нибудь
не очень постном считалось уже грехом. Мяса в Великий пост не
получала даже и моя любимица кошка Машка.
Евангелие в зеленом бархатном переплете с изображениями на
эмали четырех евангелистов, закрытое серебряными застежками,
стояло пред кивотом с образами. Мне его не читали ни дома, ни в
школе. Иногда только я видал отца, читавшим из Евангелия во время
молитвы, но потом оно закрывалось, целовалось и ставилось снова
под образа.
Упражняясь ежедневно в чтении Часовника за молитвою, я знал
наизусть много молитв и псалмов, нимало не заботясь о содержании
заученного. Значение славянских слов мне иногда объяснялось; но и в
школе от самого законоучителя я не узнал настолько, чтобы понять
вполне смысл литургии, молитв и т. п. Заповеди, символ веры, «Отче
наш», катехизис, – все это заучивалось наизусть, а комментарии
законоучителя хотя и выслушивались, но считались чем-то не идущим
прямо к делу и несущественным. С раннего детства внушено было
убеждение другого рода.
Слова молитв, так же как и слова Евангелия, слышавшиеся в
церкви, считались сами по себе, как слова, святыми и исполненными
благодати Святого Духа; большим грехом считалось переложить их и
заменить другими; дух старообрядчества, только уже никоновского
старообрядчества, был господствующим. Самые слухи о переложении
святых книг или молитв на общепонятный русский язык многими
принимались за греховное наваждение.
И вот, воспитанный в таком религиозном направлении, я до
четырнадцати лет не слыхал положительно ничего вольнодумного;
только однажды, помню, В. С. Кряжев сказал нам в классе, что
Апокалипсис есть произведение поэта и не может считаться
священною книгою.
Несмотря, однако же, на мое, вселенное во мне с колыбели,
благочестие, несмотря на набожность родителей и примерно
хорошие отношения ко мне всей семьи, я все-таки успел научиться в
последние два года (от двенадцати до четырнадцати) таким вещам,
которые, казалось бы, должны были возбудить во мне отвращение, а
не любопытство. Ведь не притворялся же я, совершая ежедневно
умиленные молитвы, не смея и подумать о чем противном нашей
обрядной вере и церкви! Нет, это было, я помню наверное, самое
искреннее и глубокое уважение ко всем таинствам веры и
непритворное внешнее богопочитание. И в те же самые дни, когда я
утром и вечером горячо молился пред иконами, клал земные поклоны и
просил избавления от лукавого, этот бесшабашный господин увлекал
меня слушать мерзкие повествования писаря Огаркова и похабные
песни кучера Семена, не вытирающиеся, как глубоко въевшаяся грязь,
еще до сих пор из моей памяти.
Какое же заключение можно сделать из таких психических
странностей?
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Ум простой, практический, народный, ищущий причину вблизи
действия и факта, объяснит легко этого рода странности. Он
найдет их причину во зле, залезающем в нас откуда-то извне или же
родящемся вместе с нами; а самое это зло тотчас же олицетворит,
сделает летучим или ползучим существом, сидящим, например, сроду
на левом плече ребенка и нашептывающим ему разные пакости. Ум
поповский объяснит это, ссылаясь на непреложный для него
авторитет, допотопным происшествием, случившимся у древа
познания добра и зла, что, в сущности, выйдет одно и то же, только
в другом виде, на прирожденное нам и извне когда-то взошедшее в нас
зло.
Я полагаю, что основанием всех этих объяснений служит всеми
нами и каждым из нас испытанное и постоянно испытываемое
ощущение.
Как скоро я моим действием и даже мыслью выхожу из
обыкновенной колеи, удовлетворяя какому-либо минутному влечению
или всецело поддаваясь ему, это влечение производит на меня
ощущение чего-то внешнего, не моего, и меня более или менее, хотя
бы и не без наслаждения, насилующего. Немудрено, что на первых
порах каждому, не отдавшемуся всецело этим влечениям, они
кажутся посторонними, извне действующими силами и существами;
нетрудно потом фантазии придать им и страшный, хотя бы и всетаки человеческий вид или хотя какое-нибудь человеческое свойство, и
это, вероятно, потому, что мы, и обманутые ощущением внешности,
не перестаем все-таки чувствовать его и внутри себя. «Я не хочу
делать зло и делаю его», – сказал бывший талмудист, а потом
вдохновенный апостол; а кучер Николай, убивший корчмаря-еврея в
Виннице, на вопрос аптекаря Якубовского (знавшего этого Николая
давно за человека доброго и смирного), как это могло случиться,
отвечал: «Черт попутал; больше ничего, как один черт; ничего
другого не знаю».
И действительно, все уверяли, что кучер Николай никогда не был
ни пьяницею, ни вором, служил у одного хозяина долго и честно, в
деньгах не нуждался, и вдруг, ни с того ни с сего, ночью пошел на край
города в корчму, убил, взял несколько рублей из корчмы и ушел.
Эта тяга, влекущая нас к выходу из обыкновенной, проложенной
нами самими или другими для нас колеи, есть, по-моему, чисто
органическая, и когда результатом этой тяги бывает зло, то и зло
такое проявится также на почве органической. В таком случае
воспитанию приходится вести борьбу с организмом. До поры и до
времени борьба эта может вестись весьма удачно; нередко
воспитатель поздравляет уже себя с благополучным окончанием своей
задачи, как вдруг неожиданно случается катастрофа.
Органические влечения, дремавшие в полуразвитых органах,
пробуждаясь, заявляют о себе как будто случайно, при самых
незначительных обстоятельствах…
Но, может быть, именно то религиозное направление, в котором
я воспитывался, не в состоянии было предотвратить зло, нанесенное
моей нравственности извне; может быть, другое религиозное
направление, менее обрядное и более задушевное, отстранило бы от
меня искушение и одержало бы верх над развившеюся
чувственностью?
Не думаю.
Религия, и именно религия христианская, влияет на
нравственность детей только двумя путями: вселяя в ребенка
искреннюю любовь к Богу, страх Божий. Я не помню, как и в какой
степени вселяли в меня любовь к Богу, и уверен, что развитие этого
благодатного чувства в душе ребенка не зависит от догматов и
исповедания той или другой религии.
Но если несомненно, что начало премудрости есть страх
Господень, то несомненно и то, что это начало мне было сообщено.
Я почитал и боялся.
Но, конечно, в моем понятии Бог, церковь, таинства, служители
церкви и обряды составляли нераздельное целое. Полагаю, что
понятие о Боге и у детей других исповеданий не яснее моих бывших.
Я помню еще до сих пор, с каким страхом и трепетом я, рыдая,
просил однажды прощения у Бога за то, что, по уверению старшей
моей сестры, оскорбил Его, отозвавшись ей, не помню в каких
выражениях, о замеченном мною вкусе причастия Св. Тайн после
приобщения. Как ни внешне было мое богопочитание, но оно,
несомненно, наполняло мою ребяческую душонку священным
трепетом, шедшим из глубины ее самой.
Из биографий итальянских разбойников довольно известно, как
глубокое и, конечно, своеобразное богопочитание уживается в душе с
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
самым жестоким зверством и гнуснейшими пороками. Не странно
после этого, что и у ребенка, каким я был лет почти шестьдесят
тому назад, религиозное, весьма развитое, чувство не помешало
разной нечисти пробраться в душу и загрязнить ее прежде, чем она
окрепла.
Решителями судеб в нашем воспитании являются, как я убедился
из опыта, индивидуальность и жизнь.
Только то воспитание сулит наиболее шансов на успех, в котором
воспитатели сумеют приспособиться к индивидуальности своих
воспитанников и ее приспособить к жизни.
Но жизнь не осилишь, а от воспитателя нельзя требовать, чтобы
каждый из них, по призванию и поневоле, опытный и неопытный,
умный и глупый, вникал и досконально разузнавал все особенности
каждой воспитываемой им особи.
Поэтому и остается только одно наиболее надежное средство к
достижению цели воспитания – это приспособление его не к личной, а
к племенной, расовой или народной особенности (племенной
индивидуальности).
Кто сумеет это сделать, тому и книга в руки. И это дело
нелегкое, но все же гораздо возможнее приспособления воспитания
каждой особи.
Такой взгляд нисколько не противоречит, как я покажу, моему
высшему, общечеловеческому идеалу воспитания. На эту тему
придется мне говорить потом; теперь же я ее покуда оставляю и
займусь предметом, гораздо глубже касающимся меня.
Я сказал уже, кажется, что мои религиозные убеждения не
оставались в течение моей жизни одними и теми же. И вот, для
уяснения себе всего процесса развития этих убеждений я должен себе
ясно представить его крайние фазисы; я припомнил уже, кажется,
все, что знаю о первоначальном периоде моих верований; теперь
исповедуюсь у самого себя и уясню себе, во что и как я верую в
настоящую минуту моего бытия.
После этого изложения, надеюсь, мне разъяснится, какими
путями дошел я до настоящего моего верования и каким колебаниям и
переворотам подвергались мои религиозные убеждения в разные
времена моей жизни.
После смерти знаменитого Иоганна Мюллера (берлинского
физиолога) носились слухи, что он лишил себя жизни, приняв яд, и
причину самоубийства приписывали какому-то сделанному открытию
в области низших организмов, поколебавшему будто бы его
религиозные убеждения.
Иоганн Мюллер был ревностный католик (как это я узнал от
моего старого приятеля, Карла Липгардта, беседовавшего нередко с
Мюллером). Биограф его, Дюбуа-Реймон, опровергает верность слуха
о самоубийстве. Но верен ли был или неверен этот слух, он
доказывает, какое огромное значение придает все культурное
общество верованиям и таких ученых, специальность которых не
имеет ничего общего с церковными догматами.
И действительно, каким бы предметом ни занимался человек
науки, все знают, что он никак не отделается от назойливого
вопроса: во что он верит, а этот вопрос самый главный: согласны ли
его верования с убеждениями, добытыми им путем науки?
В отношении религиозных убеждений можно разделить всех
людей науки на три категории: к одной принадлежат люди, как
покойный Рудольф Вагнер
[106]
(физиолог, споривший с Карлом
Фохтом
[107]
), в науке скептики, в деле веры искренно верующие
прихожане приходских церквей; такие встречаются и между
католиками, и между протестантами, и православными. Были
знаменитые математики из иезуитов и таких искренне верующих
католиков, которые вполне были убеждены, что Пресвятая Дева
помогала им в разрешении трудных задач и в изобретении новых
гениальных формул.
К другой категории принадлежат ученые, старающиеся
примирить свои научные убеждения с религиозными; когда же они не
достигают такого примирения, то переходят в третий лагерь – ни во
что не верующих, охотно открывающий к себе доступ и только что
сошедшим со школьной скамьи.
И вот, я полагаю, что каждый человек науки, и тем более,
конечно, и автобиограф, обязан прежде всего решить чистосердечно
главный вопрос жизни: к которой из трех категорий он причисляет
себя, во что он верует и что признает? Но, задавая себе этот вопрос,
не надо робеть пред собою, вилять хвостом и пятиться назад и
отвечать самому себе двусмысленно.
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Вилянье, нерешительность и неоткровенность непременно
приведут к пагубному разладу с самим собою, к несогласию действий с
убеждениями, упрекам совести и к самоубийству, нравственному и
физическому. И прежде всего этот вопрос требует, чтобы его всякий
для себя решил ab ovo; уяснил бы себе предварительно самую суть
дела, а это значит – ответил бы себе прямо и откровенно: верует ли
он в Бога и признает ли Его существование?
С церковной точки зрения этот вопрос, конечно, дерзновенный; но
в переживаемое нами время и церковь, и государство, и общество
должны мириться в собственных интересах как с дерзостью вопроса,
так и с откровенностью ответа.
Было время, когда вопрос о существовании Бога решался в
Гостином дворе при встрече двух знакомых:
– Слышали ли, Петр Иванович, что Бога нет?
– Что вы! Как это можно?
– Говорю вам, что нет: мне Иван Иванович сказывал вчера.
Это было, кажется, в фонвизинские времена, а то и не так давно
(в 1850-х годах) задавали такого рода вопросы ученикам (я сам это
слышал в фельдшерской школе Второго сухопутного госпиталя в
Петербурге): «А почем ты знаешь, что Бог есть?» – и получали не
менее умный ответ: «Так стоит, написано в катехизисе».
Во времена, когда возможны бывают такие проявления грубого
кощунства в разных слоях общества, конечно, находят, пожалуй, еще
оправдание и запретительные меры против соблазна. Культурное
общество не может допускать бесцеремонного обращения ни с кем и
в особенности с Богом.
Другое дело – область современной науки; тут не может быть
речи о грубости нравов, неуважения к святыне, а потому в этой
области никакие церковные и государственные запрещения не
должны, да и не могут нарушать свободу совести, мысли и научного
расследования. Церковь – паству, а государство – современное
общество могут оберегать от излишков и злоупотреблений
свободомыслия только нравственными мерами. Это указывают
знамения времени. Свободомыслие никогда не следует одному
направлению, и свободомыслящие люди науки всегда будут разделены
на несколько разных лагерей, а потому они не столько опасны, как
насилие и произвол мер, могущие только соединить разномыслящих и
сделать пропаганду мнений более влиятельною.
Итак, с Богом – о Боге.
Хотя это был великий язычник, der grosse Heide (как называли
Гете), сказавший, что он говорит о Боге только с Богом, но я, и
христианин, следую его мудрому правилу и избегаю распространяться
о моих задушевных верованиях и убеждениях даже и с близкими ко мне
людьми: святое – святым.
Из моего мировоззрения, откровенно изложенного в этом
дневнике, я заключаю, что существование Верховного Разума, а
следовательно, и Верховной Творческой Воли, я считаю необходимым и
неминуемым (роковым) требованием (постулатом) моего
собственного разума, так что если бы я и хотел теперь не
признавать существования Бога, то не мог бы этого сделать, не
сойдя с ума.
К такому твердому убеждению пришел мой семидесятилетний ум
после разных блужданий, доходивших до полного отрицания.
Другой старческий ум, но иного полета и высшего разряда, сильно
волновавший мою раннюю юность, утверждал, что нужно было бы
выдумать или изобрести Бога, если бы Он не существовал
[108]
.
Несмотря на мое прежнее пристрастие и уважение к талантам
этого старца, мне все-таки было бы жаль согласиться с ним и
признать какое-либо сходство наших убеждений и верований.
Он принимал свой взгляд обязательным для всего образованного
света; его «выдумать, изобрести» и его «если бы» предполагают не
только возможность, но даже некоторую вероятность
несуществования Бога. Я не навязываю никому моего убеждения,
выработанного не без труда в ограниченном складе моего ума. Я
говорю также: если бы, но мое «если бы» предполагает не
возможность несуществования Бога, а только возможность моего
сумасбродства.
Воля и хотение нередко бывают безумны. Но как могло придти
мне на мысль выражение ставить себя, свой образ мыслей и
выражений, в параллель с изречениями властителя дум прошлого
столетия? Это я делаю потому, что понятие о Боге не признаю
специальностью мудрецов века, а считаю неотъемлемою и самой
дорогою собственностью каждого мыслящего человека.
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
То, что называется свободою ума и мысли, не есть какой-то
бесшабашный и беззаконный произвол. Ум всегда должен на чемнибудь останавливаться и находить точку опоры; его станции,
может быть (не знаю наверное), и беспредельны, то есть могут
переноситься в безграничных пределах, но все-таки будут для ума
современного (существующего в известное определенное время)
предельными.
Но эта конституция ума не в силах уничтожить в нем
стремление в безвыходную беспредельность, и вот он сам,
управляемый своим habeas corpus
[109]
, должен сам же следить за его
исполнением, обуздывая свое стремление к беспредельной свободе; оно
так сильно, что в переживаемое нами время я слыхал от молодых
людей даже вопросы вроде следующего: «А почему мне необходимо
принимать, что дважды два – четыре? Почему я не свободен думать
иначе?» И это не в шутку.
Опыт жизни и примеры большинства обуздывают в единичных
случаях разгул мнимо – беззаконной свободы ума; но периодически эта
тяга к безвыходному положению с непреодолимою силою увлекает
умы целого общества.
Действие конституции нашего ума и его стремления находить
новые исходные или опорные точки, то есть стремиться все далее и
далее в беспредельность, всего яснее проявляются в решении главных
вопросов жизни. Смотря по тому, которое из двух направлений берет
перевес, и главный вопрос жизни, вопрос о Боге, решается умом (умом
– не верою. – Nota bene!) различно.
Ум конституционный, ищущий постоянно исходных точек и
несклонный блуждать в беспредельности, приходит скоро к решению;
для этого он находит исходную точку в самом себе, переносит ее вне
себя, в самую беспредельность, но, не оставляя своей опоры,
останавливается nec plus ultra
[110]
. Где приходится остановиться,
ближе или дальше от себя, это будет зависеть от склада
конституционного ума, насколько этот склад допустит развиться
стремлению ума в беспредельность.
Ум конституционный и положительный может быть только
деистом и пантеистом. И тот, и другой свою исходную точку
находят в творческой силе, но один переносит ее вне мира, а другой –
в самый мир.
Ум, по-видимому, не менее положительный, может
останавливаться и ближе, приняв самую вселенную за Бога;
в сущности, это было бы колебание между пантеизмом и атеизмом,
между желаниями остановиться и блуждать в безвыходном хаосе.
Между тем такое мировоззрение весьма заманчиво для юного ума.
Я расскажу впоследствии, как некогда я сам был поборником
этого воззрения; современная философия бессознательного (которой
я, признаюсь, не читал), вероятно, бессознательный творческий
мировой ум (или мировую жизнь) полагает также в самую вселенную.
Для чего, – думалось мне во времена оны, – служит предположение о
существовании Бога? Что объясняется Им в мироздании? Разве
материя не может и не должна быть вечной? К чему же лишний
гипотез
[111]
, ничего не объясняющий?
Мне было 25 лет, когда эти назойливые вопросы волновали меня и,
скажу в мое оправдание, навязались ко мне malgrй moi
[112]
, а я в то
время был отчаянным специалистом моей науки.
Но лета, а с ними и другой образ жизни, и другие, как я уверен,
более прочные думы убедили меня в полной неосновательности этого
мировоззрения и наносимом им (рефлективном) вреде самому уму. Если
и всякое размышление требует исходных точек, то при размышлении
о предметах отвлеченных ум, не находящий нигде самой крайней и,
так сказать, неприступной опоры, не может сделать ни шагу вперед,
не подвергаясь опасности потерять ее и заблудиться.
Основать же точку опоры на вселенной – значит строить здание
на песке. Главная суть вселенной, несмотря на всю ее беспредельность
и вечность, есть проявление творческой мысли и творческого плана в
веществе (материи); а вещество подвержено изменению (в составе и
виде) и чувственному (научному) расследованию.
Все же изменяющееся (как и в чем бы то ни было) должно иметь
не одни положительные, но и отрицательные свойства; а все
подлежащее чувственному анализу и расследованию не может
считаться за нечто законченное, абсолютно верное и определенное.
Но молодой ум, так же как и желудок молодых людей, все
переваривающий, легко усваивает себе, как я узнал из опыта, и
пантеистическое мировоззрение, не ощущая до поры и до времени ни
несносных колебаний, ни сотрясений от шаткости основы.
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Соседние файлы в папке @xirurgi_2025