Добавил:
Sekretar
kiopkiopkiop18@yandex.ru
t.me/Prokururor I Вовсе не секретарь, но почту проверяю
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ординатура / Хирургия / @xirurgi_2025 / @xirurgi_2025 - 1273 - файл
.pdf
галлюцинацию, фанатизм и т. п., а между тем под влиянием этих
иллюзий народы жили целые века, проливали за них потоки крови и
умирали с ними. Так пусть будет и с моею иллюзиею, если она для
других кажется такою, а для меня останется твердым и неизменным
убеждением до конца жизни.
Начну ab ovo
[62]
.
Мне сказали, что я родился 13 ноября 1810 года. Жаль, что сам не
помню. Не помню и того, когда начал себя помнить; но помню, что
долго еще вспоминал или грезил какую-то огромную звезду,
чрезвычайно светлую. Что это такое было? Детская ли
галлюцинация, следствие слышанных в ребячестве длинных рассказов
о комете 1812 года, или оставшееся в мозгу впечатление
действительно виденной мною в то время, двухлетним ребенком,
кометы 1812 года, во время нашего бегства из Москвы во Владимир, –
не знаю.
Помню и еще какую-то странную грезу нити, сначала очень
тонкой, потом все более и более толстевшей и очень светлой; она
представлялась не то во сне, не то в просонках и была чем-то
тревожным, заставлявшим бояться и плакать: что-то подобное я
слыхал потом и о грезах других детей. Но воспоминания моего шестивосьмилетнего детства уже гораздо живее.
Мой родительский дом, сгоревший во время нашествия французов
в Москву, потом снова выстроенный, стоял в приходе Троицы в
Сыромятниках. О времени моих воспоминаний, то есть о возрасте, к
которому относятся первые мои воспоминания, я сужу из того, что
живо помню еще и теперь беличье одеяльце моей кровати, любимую
мою кошку Машку, без которой я не мог заснуть, белые розы,
приносившиеся моей нянькою из соседнего сада Ярцевой и при моем
пробуждении стоявшие уже в стакане воды возле моей кроватки; мне
было тогда, наверное, не более семи лет; по крайней мере, года
четыре отделяют эти воспоминания от других, уже совершенно
ясных, относящихся к моему десятилетнему возрасту.
О смерти Наполеона
[63]
я помню уже весьма отчетливо
тогдашние рассказы.
Карикатуры на французов, выходившие в 1815–1817 годах,
расходившиеся тогда по всем домам, я как теперь вижу.
Я знаю от моих родителей – я научился русской грамоте почти
самоучкою, когда мне было шесть лет, и я хорошо помню, что учился
именно по карикатурам, изданным в виде карт в алфавитном порядке.
Первая буква «А» представляла глухого мужика и бегущих от него в
крайнем беспорядке французских солдат с подписью:
Ась, право глух Мусье, что мучит старика,
Коль надобно чего, спросите казака.
Буква «Б». Наполеон, скачущий в санях с Даву и Понятовским на
запятках, с надписью:
Беда, гони скорей с грабителем московским,
Чтоб в сети не попасть с Даву и Понятовским.
«В». Французские солдаты раздирают на части пойманную
ворону, и один из них, изнуренный голодом, держит лапку, а другой,
валяясь на земле, лижет из пустого котла. Надпись:
– Ворона как вкусна, нельзя ли ножку дать.
– А мне из котлика хоть жижи полизать.
Может быть, я живо помню эти карты и потому, что их видел
потом, когда мне было более шести лет; но то, что помню почти
исключительно три первые «А», «Б», «В», показывает, что на память
мою они подействовали всего сильнее, когда я учился грамоте, то
есть когда мне было шесть лет. Правда, я помню и еще одну из этих
карт с буквою «Щ» и подписью:
Щастье, за Галлом устав бресть пешком,
Решилось в стан русский скакать с казаком.
Но это потому, что долго, долго задумывался на ней, не умея себе
объяснить, почему какой-то француз в мундире, увозимый в карете
казаком и притом желающий выпрыгнуть из кареты, именуется
«щастьем»? Какое же это счастье для нас? – думалось мне.
Это ученье грамоте по карикатурным картинкам вряд ли
одобрится педагогами. И в самом деле, эти первые карикатурные
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
впечатления развили во мне склонность к насмешке и свойство
подмечать в людях скорее смешную и худую сторону, чем хорошую.
Зато эти карикатуры над кичливым, грозным и побежденным
Наполеоном вместе с другими изображениями его бегства и наших
побед развили во мне рано любовь к славе моего отечества. В детях,
как я вижу, это первый и самый удобный путь к развитию настоящей
любви к отечеству.
Так было, по крайней мере, у меня, и я от 17 до 30 лет,
окруженный чуждою мне народностью
[64]
, среди которой жил, учился
и учил, не потерял, однако же, нисколько привязанности и любви к
отчизне, а потерять в ту пору было легко: жилось в отчизне не очень
весело и не так привольно, как хотелось жить в 20 лет. Не родись я в
эпоху русской славы и искреннего народного патриотизма, какою были
годы моего детства, едва ли бы из меня не вышел космополит; я так
думаю потому, что у меня очень рано развилась вместе с глубоким
сочувствием к родине какая-то непреодолимая брезгливость к
национальному хвастовству, ухарству и шовинизму.
Начиная с десяти лет моей жизни, я уже помню отчетливо. И
детство мое до 13–14 лет оставило по себе самые приятные
воспоминания.
Отец
[65]
мой служил казначеем в московском провиантском депо;
я как теперь вижу его одетым в торжественные дни в мундир с
золотыми петлицами на воротнике и обшлагах, в белых штанах,
больших ботфортах с длинными шпорами; он имел уже майорский
чин, был, как я слыхал, отличный счетовод, ездил в собственном
экипаже и любил, как все москвичи, гостеприимство. У отца было нас
четырнадцать человек детей – шутка сказать! – и из четырнадцати
во время моего детства осталось налицо шесть: трое сыновей и
столько же дочерей. «Мал бех в братии моей и юнейший в доме отца
моего»
[66]
. И из нас шестерых умер еще один, не достигнув
пятнадцатилетнего возраста, – мой старший брат Амос
[67]
.
Кто хочет заняться историею развития своего мировоззрения,
тот должен воспоминаниями из своего детства разрешить несколько
весьма трудных для разрешения вопросов.
Во-первых, как ему вообще жилось в то время? Потом какие
преимущественно впечатления оставили глубокие следы в его
памяти? Какие занятия и какие забавы нравились ему всего более?
Каким наказаниям он подвергался, часто ли, и какие наказания всего
сильнее на него действовали? Какие рассказы, книги, поступки
старших и происшествия его интересовали и волновали? Что более
завлекало его внимание: окружающая его природа или общество
людей?
В старости все эти воспоминания делаются яснее; старик
вспоминает давно прошедшее как-то отчетливее, чем взрослый и
юноша. Но, конечно, трудно старику решить с верностью вопрос,
точно ли давно прошедшее делало и на него такое впечатление, каким
он его представляет себе теперь?
Роясь в архиве своей памяти на старости лет, нас поражает,
прежде всего, необъяснимое тождество и цельность нашего «я». Мы
ясно ощущаем, что мы уже не те, чем мы были в детстве, и в то же
время мы не менее ясно ощущаем, что наше «я» осталось в нас или
при нас с того самого момента, как мы начали себя помнить, до
сегодня, и знаем наверное, что оно же останется и до последнего
вздоха, если только не умрем в беспамятстве или в доме умалишенных.
Странно, удивительно странно это ощущение тождества нашего
«я» в разных, едва похожих один на другой, портретах, с разными
противоположными чувствами, убеждениями и взглядами на себя, на
жизнь, на все окружающее. Да ведь «я» – это одно личное
местоимение, откуда же ему взяться у ребенка, например, не
знающего грамматики, или у безграмотного взрослого? Смешно, не
правда ли, нонсенс, абсурд? Самоощущение бытия, и как такое оно
должно неминуемо в нас быть от колыбели до могилы, а как и чем оно
о себе дает знать себе же самому и другим – личным ли
местоимением, или другим каким условным знаком, это ни на йоту не
переменяет сущности дела. Ребячье «я» дает о себе знать и другим в
третьем лице личного местоимения, поставляя себя, вероятно, вне
себя, а глухонемой от рождения, вероятно, имеет для себя другой
какой условный знак или ноту.
Детство, как я сказал, оставило у меня до тринадцатилетнего
возраста одни приятные впечатления. Уже, конечно, не может быть,
чтобы я до тринадцати лет ничего другого не чувствовал, кроме
приятностей жизни, – не плакал, не болел; но отчего же неприятное
исчезло из памяти, осталось одно только общее приятное
воспоминание? Положим, старикам всегда прошедшее кажется
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
лучшим, чем настоящее. Но не все же вспоминают отрадно о своем
детстве, как бы жизнь в этом возрасте ни была для них плохою. Нет,
вспоминая обстановку и другие условия, при которых проходила
жизнь в моем детстве, я полагаю, что действительно ее
наслаждения затмили в моей памяти все другие мимолетные
неприятности.
Родители любили нас горячо; отец был отличный семьянин;
я страстно любил мою мать
[68]
, и теперь еще помню, как я, любуясь
ее темно-красным, цвета массака
[69]
, платьем, ее чепцом и двумя
локонами, висевшими из-под чепца, считал ее красавицею, с жаром
целовал ее тонкие руки, вязавшие для меня чулки; сестры были гораздо
старше меня и относились ко мне также с большою любовью;
старший брат был на службе, средний, тремя-четырьмя годами
старше меня, жил со мною дружно.
Средства к жизни были более чем достаточны; отец сверх
порядочного по тому времени жалованья занимался еще ведением
частных дел, быв, как кажется, хорошим законоведом. Вновь
выстроенный дом наш у Троицы, в Сыромятниках, был просторный и
веселый, с небольшим, но хорошеньким садом, цветниками,
дорожками. Отец, любитель живописи и сада, разукрашал стены
комнат и даже печи фресками какого-то доморощенного живописца
Арсения Алексеевича, а сад – беседочками и разными садовыми играми.
Помню еще живо изображение лета и осени на печках в виде двух дам
с разными атрибутами этих двух времен года; помню изображения
разноцветных птиц, летавших по потолкам комнат, и турецких
палаток на стенах спальни сестер.
Помню и игры в саду в кегли, в крючки и кольца, цветы с
капельками утренней росы на лепестках… живо, живо, как будто
вижу их теперь. Итак, жизнь моя ребенком до тринадцати лет была
весела и привольна, а потому и не могла не оставить одни приятные
воспоминания.
Ученье и школа до этого возраста также не была мне в тягость.
Я уже сказал, как я легко и почти играючи научился читать; после
того чтение детских книг было для меня истинным наслаждением;
я помню, с каким восторгом я ждал подарка от отца книги: «Зрелище
вселенной», «Золотое зеркало для детей», «Детский вертоград»,
«Детский магнит», «Пильпаевы и Эзоповы басни»
[70]
, и все с
картинками, читались и прочитывались по несколько раз, и все с
аппетитом, как лакомства.
Но всего более занимало меня «Детское чтение»
[71]
Карамзина в
10 или 12 частях; славная книга – чего в ней не было! и диалоги, и
драмы, и сказки – прелесть! Потому прелесть, что это чтение меня,
семи-восьмилетнего ребенка, прельстило знакомством с Альфонсом и
Далиндою или чудесами природы, с почтенною г-жой Добролюбовою, с
стариком Яковом и его черным петухом, обнаружившим воришку и
лгунишку Подшивалова; да так прельстило, что 60 с лишком лет эти
фиктивные личности не изгладились из памяти. Я не помню
подробностей рассказов, но что-то общее чрезвычайно приятное и
занимательное осталось от них до сих пор в моем воспоминании.
Несколько лет позже я прочел «Донкихота» в сокращенном
переводе с французского; помню еще, что и отец читывал его нам;
читал потом и неизбежного «Робинзона», и волшебные сказки, но
эффект чтения всех этих книг не может сравниться с тем, которое
произвело на меня «Детское чтение», и подарок его нам отцом в
новый год я считаю самым лучшим в моей жизни.
Так некоторые впечатления почему-то делаются неизгладимыми и
выделяются ярко на фоне памяти. Сколько раз атомы моего мозга
заменялись, чрез обмен веществ, новыми и всякий раз передавали этим
новым прежние впечатления, то есть прежние свои сотрясения.
Из рисунков читанных книг остались у меня в памяти, кроме
карикатурных фигур, по которым я учился азбуке, всего более
изображения животных, растений и разных национальных типов из
«Зрелища вселенной», «Детского музея» и Палласова «Путешествия
по России»
[72]
, бережно сохранявшегося у отца в двух больших томах
в кожаном переплете; из него всего отчетливее помню лопаря,
самоеда и нагую чукотскую бабу. Очень рано попались мне также в
руки отцовский же Курганова «Письмовник»
[73]
, из коего на всю
жизнь остались в памяти разныесмешные анекдоты, остроты и
прибаутки; помню и еще одну книгу: «Повести Коцебу»
[74]
, и особливо
одну из них «Плащ и парик». Басни Крылова во время моего первого
детства не были еще в ходу; к нам приходил какой-то знакомый
господин, читавший их очень хорошо. Детей не заставляли еще
заучивать их ex officio
[75]
, и я proprio motu
[76]
выучил наизусть
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
«Квартет», мне очень нравившийся, и особливо с басом Мишенька,
«Демьянову уху», «Тришкин кафтан»; как видно, нравились мне
наиболее юмористические.
Из других стихотворений я довольно рано, когда был еще лет
девяти, познакомился с «Людмилою» и «Светланою» Жуковского,
декламировал, к большому удовольствию домашних слушателей, с
некоторого рода пафосом и разными жестами; несколько позже узнал
и старика с щетинистой брадой, блестящими глазами, но страшно
боялся встречи с ним в темной комнате, и бегом, зажмуря глаза,
проходил чрез нее.
Первый роман, попавшийся мне в руки на 12-м году моей жизни,
был «Фанфан и Лолотта» Дюкре-Дюминиля, и я помню, что не одна
фабула романа завлекла меня, а образ Лолотты. Должно быть,
заговорили рано развившиеся половые инстинкты.
Первый учитель дан был мне на девятом году жизни; до того
времени я был самоучка при помощи матери и сестер, весьма
ограниченной, впрочем, по собственному их признанию.
Странно, что я помню довольно ясно занятия грамотою и
чтением, но совсем не помню, когда и как научился писать.
К чести нашей домашней педагогии я должен сказать, что
занятия с первым моим учителем начались с отечественного языка;
звуков иностранного языка я почти не слыхал до восьми лет; как
впросонках, вспоминаю только напев какой-то немецкой песни, и мне
сказывали сестры, что один вхожий в наш дом немец иногда брал
меня на руки и нянчил, припевая что-то по-своему.
Появление в доме первого учителя совпадает у меня с
воспоминанием о рождении в Москве нашего нынешнего государя
(Александра Николаевича)
[77]
, а это воспоминание совпадает в свою
очередь с другим, а именно – с путешествием всей семьи к Троице (т.
е. в Троице-Сергиевскую лавру), во время которого при ночлеге в селе
Больших Мытищах что-то говорилось о кормилице новорожденного.
Судя по этому, нужно думать, что мои первые занятия с
учителем начались в 1818 году. Я помню довольно живо молодого,
красивого человека, как мне сказывали потом – студента
(Московского университета), и помню не столько весь его облик,
сколько одни румяные щеки и улыбку на лице. Вероятно, этот
господин, назначенный мне в учителя, был не семинарист. Это я
заключаю из того, что он очень любил накрахмаленное белье, а об
этой склонности я узнал от моей старой няни, нередко сетовавшей на
большой расход крахмала, и действительно, его румяные щеки
представляются мне и до сих пор не иначе, как в связи с туго
накрахмаленными, стоячими воротничками рубашки. Но есть
основание думать, что семинарское образование не было чуждо
моему наставнику: это его склонность к сочинению поздравительных
рацей; одну из них он заставил меня выучить для поздравления отца с
днем Рождества Христова; первое четверостишие я еще и теперь
помню:
Зарею утренней, румяной,
Лишь только показался
[78]
свет,
В одежде солнечной, багряной
Направил ангел свой полет.
Кроме воспоминаний о щеках, улыбке, воротничках и этих стихах
моего первого учителя, мне остались почему-то памятны и его белые,
с тоненькими синенькими полосками панталоны. Все эти атрибуты у
меня как-то слились в памяти с понятием о частях речи, полученным
мною в первый раз от обладателя щек, улыбки, воротничков,
панталон и сочинителя первой же и едва ли не единственной
произнесенной мною рацеи. От него же я научился и латинской
грамоте.
Помню и второго моего учителя, также студента, но не
университетского, а Московской медико-хирургической академии,
низенького и невзрачного; при нем я уже читал и переводил что-то из
латинской хрестоматии Кошанского
[79]
; от этих переводов уцелело в
памяти только одно: Universum (или universus mundus – хорошо не
помню) distributur in duas partes: coelum et terram
[80]
.
На уроках, мне кажется, он занимался со мною более разговорами
и словесными, а не письменными, переводами, тогда как первый
учитель заставлял меня делать тетрадки и писать разборы частей
речи. Почему, спрашивается, я помню по прошествии 62 лет еще
довольно ясно читанное и слышанное, и забыл, когда выучился писать,
и почти все, что писал; забыл также, когда и как выучился ходить и
бегать? Не значит ли это – приобретенное в детстве слухом и
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
зрением гораздо прочнее напечатлелось в памяти, чем доставленное
ей осязанием? Осязание служит только поверочным чувством для
впечатлений, прежде всего вступающих в мозг чрез два его главных и
настежь открытых окна: глаз и ухо.
Причины, почему от впечатлений детства остается тот или
другой отрывок, часто ничем не замечательный и вовсе не
характерный, так разнообразны, что никто не возьмется определить
их. Но сила впечатления, без сомнения, зависит от того, в какой
степени было напряжено внимание в самый момент впечатления: как
бы сильным ни казалось впечатление извне, оно пройдет бесследно для
того, кто не обратил на него внимания. Это такая банальная истина,
что не стоило бы о ней распространяться; к сожалению, однако же,
немногие родители и педагоги применяют ее так, как она этого
заслуживает, и заботятся более о свойствах и степени внешних
впечатлений: это легче и проще; усиливать стимул, думают,
достаточно, чтобы усилить внимание ребенка.
Между тем мы видим, что нередко самые ничтожные
впечатления остаются в памяти на целую жизнь, тогда как, повидимому, очень сильные исчезают из памяти бесследно, и это
потому, что мы не умели или не могли сосредоточить на них внимание
того, для кого необходимо было это сделать. По-моему, не тот
хороший наставник, кто, обладая знаниями, излагает отчетливо и
добросовестно свой предмет ученику, а тот, кто умеет хорошо
обращаться с внимательностью своих учеников. Упражнение
внимания – вот настоящая задача школы и воспитания. Преподавание
наше не только не всегда сосредоточивает, но, напротив, еще
отвлекает и развлекает внимательность; так же действует и глупое
воспитание.
По мере того, как крепнет мягкий, студенистый детский мозг, он
делается более способным к удержанию внешних впечатлений;
развитие внимательности, вероятно, соответствует в известной
степени развитию способности в мозговой ткани к удержанию
впечатлений: но, несмотря на это, способность внимать остается
все-таки чем-то отдельным от способности удерживать
впечатления. Память и внимательность не идут рука об руку.
Несмотря на все усилия мнемонистики, мы не многим можем
содействовать к развитию памяти, тогда как в руках умного
воспитателя есть много средств к развитию внимательности
ребенка.
Правда, эти средства все-таки не более как внешние; но,
распорядившись искусно, мы можем с ними проникнуть и внутрь.
Наглядность в соединении с словом – вот эти средства, разумея под
именем наглядности все, действующее на внешние чувства. Других
средств нет и быть не может. Искусство состоит в гармоническом
сочетании обоих и правильном взгляде на индивидуальность дитяти.
Вещь нелегкая; и так как это нелегко, и для большинства невозможно,
то главную роль в нашем воспитании и играет жизнь, а не
воспитатели и не школа. Горе нам от глупых и неумелых
воспитателей, но еще горшее горе от односторонних, вбивших себе в
голову, что на одной только наглядности или только на слове можно
основать все школьное воспитание.
Наглядность, имея главною целью воздействие на внешние
чувства, может оставить внимательность ребенка к своим более
глубоким внутренним ощущениям и движениям нетронутою или
малоразвитою. Слово, проникая также извне, действует своими
членораздельными звуками на самую главную, самую существенную
способность человека – петь по этим врожденным нотам, то есть
мыслить. Конечно, молча никто не будет учить и наглядностью; но
внимательность ребенка при одном наглядном учении обратится
исключительно на внешние предметы, смысл и значение которых для
него легче постигнуть, чем смысл слова; мышление его делается
более, так сказать, объективным, связанным с представлениями
формы предметов, а не с внутренним их значением и смыслом.
Внешние чувства наши очеловечиваются при помощи опыта и
мышления. Но логика чувств своеобразна; она основана на каком-то
механизме, действующем при сознании нами бытия, но не дающем о
себе знать этому сознанию. Поэтому логика наших чувств не
нуждается в словесном и основанном на членораздельных знаках
мышлении; тем не менее развитие ее совпадает с развитием этого
мышления.
В то время как ребенок делается словесным животным и
деятельность его внешних чувств делается отчетливее для него и для
других, с этим вместе усиливается и внимательность. Итак,
самовоспитание ребенка основано на наглядности, то есть на
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Соседние файлы в папке @xirurgi_2025