Добавил:
Sekretar
kiopkiopkiop18@yandex.ru
t.me/Prokururor I Вовсе не секретарь, но почту проверяю
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ординатура / Хирургия / @xirurgi_2025 / @xirurgi_2025 - 1273 - файл
.pdf
фиаско, стараясь оставаться последовательными принятому однажды
учению.
Если я спрошу себя теперь: какого я исповедания? – то отвечу на
это положительно: православного – того, в котором родился и которое
исповедовала вся моя семья.
Но, утверждая это, я не могу не различить два для меня не совсем
тождественные понятия. Я полагаю, что каждый гражданин
государства, имеющего свою государственную (господствующую)
церковь, если он родился в лоне этой церкви, обязан остаться ей
верным на целую жизнь, как гражданин; его внутренние убеждения,
его сомнения, его мировоззрение, не соответствующее догматам
исповедания, данного ему при рождении, тут ни при чем.
Если вся история и жизнь государства требовали от него признания
господствующей церкви, то есть требовали не допускать полнейшей
свободы совести и веротерпимости, то, по-моему, не только
противозаконен внешне, но и внутренне несправедлив будет
изменяющий свое исповедание.
Неполная свобода совести в государстве какого бы то ни было
христианского исповедания, есть только дело времени; она не может
не быть, и если не существует, то только по одним политическим (и
обыкновенно неверным) соображениям, противоречащим слишком
явно духу учения Христа и потому временным и преходящим.
Грех ли же это перед Богом, если я отличаю как гражданин и как
человек догматическое исповедание учения Христа, принявшее
государственную, так сказать, оболочку, от духа, идеала и сути самого
учения? Ведь и церковь, и исповедание, к которым я от роду моего
принадлежу, не будут отвергать идеал и дух учения Христа – это
всеобъемлющая любовь к Богу и ближнему, вера в благодать Духа
Святого, в божественную натуру Спасителя, бессмертие души и
загробную жизнь.
Неужели же господствующая церковь, в таком случае, не будет
руководствоваться правилом того же учения: «кто не против нас, тот за
нас» (т. е. наш)? Не следовать этому правилу значило бы признать за
собою полную веронетерпимость и принуждение совести, ни в чем тут
неповинной.
Как я сам, несмотря на мое мировоззрение, отличное от
церковного, признаю себя все-таки сыном господствующей церкви, по
рождению и подданству, считая несправедливым и противозаконным
покидать ее лоно, так и самая церковь, верно, не захотела бы
насиловать мою совесть, требуя от меня отречения от моих убеждений
и верований, которых я достиг после долговременной и лютой борьбы
с самим собою.
Пора убедиться и иерархам, что непогрешимости нет на земле.
Был Один – нравственно непогрешимый и безгрешный, но Его
мучительски убили иерархи же прежних времен и тем доказали, что
непогрешимость – не для земли. Оставшийся после того и переданный
нам Новый Завет «не от мира сего», основанный Непогрешимым, не
требует ни от кого непогрешимости, допуская к себе все искреннее и
чистосердечное, хотя бы оно шло от блудных детей и преступных.
Мне останется всегда памятным мнение преосвященного Иринарха
(архиепископа Бессарабского) во время моего попечительства в
Одессе. «Притчу о блудном сыне, – сказал мне преосвященный, – я
считаю самою главною и наиболее поясняющею дух учения
Христова». В самом деле, где, когда и каким моралистом и догматиком
предпочитался блудный, глубоко падший, сын благонравному брату?
Только горячо любящее сердце отца могло поступить так; только
всеобъемлющая любовь могла оправдать блудницу и распятого
разбойника; а что взамен этой целебной любви могут дать
непогрешимость догматических церквей, папы, синоды и иерархи?
Каждому гражданину, от рождения уже причисленному к одному
из христианских исповеданий, предстоит едва ли разрешимый когданибудь вопрос: как соединить в себе самую полную, самую
искреннюю свободу совести, требуемую от него по духу учения
Христа, с чистосердечною верою в непогрешимый авторитет
догматической церкви?
Правда, при полной веротерпимости протестантства каждому
гражданину не запрещен переход в другое исповедание, но, к какой бы
церкви он ни причислил себя, авторитет ее, а следовательно, и
исповедуемых ею догм, должно будет признать над собою в целости.
Но найдется ли хотя одно из существенных исповеданий, догмы,
обряды и правила которого каждый член церкви мог бы признать
чистосердечно непогрешимыми, вполне соответствующими духу
учения Христа?
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Индивидуальный склад души так бесконечно различен, что и
самые близкие к Спасителю ученики понимали учение Его не все
одинаково. Мы видим и теперь, какой сумбур верований и убеждений
существует между протестантскими духовными; многие из них,
усвоив себе точку зрения Штрауса и Ренана или подобную ей, все-таки
причисляют себя (конечно, из политических и материальных целей) к
христианским законоучителям и служителям алтаря; как ни слабы их
мотивы и как ни скаредны их цели, но они правы; прежде всего –
чистосердечие и искренность, без которых нет настоящей веры в
Христа и Его учение; истина Его не может быть для искренно
верующего только внешнею – она должна быть внутреннею истинною
правдою, которой не дает ни одно догматическое исповедание.
Резкие противоречия некоторых догматов, странность обрядов,
односторонние обращения то к одному уму, то к одному чувству,
отличающие разные христианские исповедания одно от другого,
очевидно, не безразличны для разного склада души; но если бы
взрослому и культурно развитому гражданину пришлось свободно
выбирать одно из существующих христианских исповеданий, то он
поставлен бы был в весьма затруднительное положение.
Выбор, конечно, зависел бы от индивидуальности; но будь
избиратель человек не черствый, нормально развитой и не
односторонний, он, верно, колебался бы между двумя мощными
авторитетами: совести и ума. Авторитету ума другого легче
покориться. Мы покоряемся ему, доверяя его знаниям, силе мысли,
опытности, оставляя, впрочем, и для своего ума лазейку переседлать и
перейти в другой лагерь, как скоро явится новый, более убедительный
для нас авторитет.
Другое дело – авторитет совести. Чужая совесть – нашей
собственной не указ. К чужой можно прибегнуть только в случае, за
неимением ничего лучшего; это делается на суде присяжных. Опыт
убедил, что совесть, хотя бы и чужая, в делах совести, т. е. внутренней
правды, вернее внешнего ученого суда. Но когда человеку надо бывает
судиться с самим собою, и только с собою, – тут иное дело. Тут судья –
Всевидящее Око – другого нема.
Исповедание и государственная церковь хотя и ставят себя на
место этого судьи, но внушить свободному избирателю веру в свою
непогрешимость исповедания и церковь могут не иначе как путем ума,
учения, науки. И вот сильнейший авторитет, совесть в деле совести,
подчиняется слабейшему.
Правда, церковь не государственная, а «единая святая соборная и
апостольская» имеет за собою еще и благодать Святого Духа; но,
чтобы удостоиться наития благодати, нужно быть избранным
(предопределенным) свыше или уже верующим и принятым в лоно
церкви; а тут свобода совести ни при чем, и вольный избиратель
исповедания и церкви остается в прежней нерешимости, что избрать;
ум серьезный, рассудочный, холодный, конечно, остановится прежде
всего на протестантстве. Он скоро убедится, что это исповедание легче
всех других уживается с свободою совести, научного исследования и
критики ума.
Но если ум избирателя не односторонен и допускает нормальное
развитие и других способностей и стремлений души, то он так же
скоро убедится, что протестантство, в сущности, не вера и даже не
вероисповедание, а исповедание более или менее сильных убеждений,
основанных на знании и учении, а открывая свободный путь научному
анализу и критике, протестантство неминуемо ведет к чистому
рационализму (ультрарационализму), в область чистого разума,
замкнутую для чистой веры.
С другой стороны, свободный избиратель нашего времени найдет
единую святую соборную и апостольскую церковь уже не единою, а
потому и сообщенную свыше благодать уже, несомненно,
прибывающею в той или другой из разделившихся церквей; сверх
этого, неполная свобода мысли, чрезмерный, не соответствующий
сущности учения Христа догматизм, безграничная обрядность и
внешность богопочитания, стесняющие и отвлеченные стремления
души, и, наконец, подтверждаемая церковью вера в существование –
почти материальное – злого духа, – все это едва ли привлечет
свободного избирателя к благодати веры в Христа и Его
всеобъемлющую любовь, завещанной церкви Нового Завета.
Испытав колебание и нерешительность в выборе, вольный
избиратель, верно, позавидует каждому из нас, с самого рождения
принятому в лоно государственной церкви; нам нечего колебаться в
выборе. Вопрос совести решен не нами и прежде нас. Остается решить
другой.
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Можно ли, оставаясь, так сказать, врожденным членом
государственной церкви: православной, католической или
протестантской, – в то же время придерживаться авторитета
собственной совести, подчиненной одному Всевидящему Оку?
Вопрос, я полагаю, опять чисто индивидуальный, не научный, не
юридический, решаемый не вне нас, не людьми, даже не самими нами,
а совестью, верующею в ее верховное начало – Бога. Протестанту,
пользующемуся полною свободою совести, мысли и научного
расследования, трудно согласиться на это раздвоение духа (двойную
бухгалтерию, по К. Фохту); ему ничего нет легче, как выписаться из
членов своей церкви и приписаться к другой, более соответствующей
его мировоззрению. Но самый передовой католик не затруднится в
одно и то же время быть и свободным, научным мыслителем, и
благочестивым прихожанином своего прихода. И я полагаю, что
церковь может и должна допускать эту неизбежную для верующего
мыслителя двойственность. Авторитет церкви, пока она останется
государственною, этим нисколько не нарушается. Ее главная сила – в
христианском же принципе: кто не против нас, тот за нас.
Самая трудная задача для современной государственной церкви –
это избежать крайностей консерватизма и прогресса.
Церковь по своему существу – самое консервативное учреждение.
Она обязана сохранять чистоту веры; но, как государственная,
главным предметом своих забот она должна иметь не столько веру,
сколько религию.
Есть значительное различие между этими понятиями, обыкновенно
принимаемыми за одно и то же: государственная церковь есть
представительница государственной религии; церковь общинная –
веры. Дело религии – это поддержание и упрочение общественных
связей посредством нравственно-духовного начала.
Вера – это чистое отвлечение души; тут нет никаких мирских целей
и задач. Вера необходима как самая глубокая потребность души
индивидуально, для каждого более, чем для общества. В душе каждой
человеческой особи есть частичка не от мира сего, ищущая себе и
духовной пищи; но как скоро из особей составляется общество, то его
главным raison d’кtre делается уже быть от мира сего. Для
государственной религии может быть необходимым не допускать
веяния никаких прогрессивных начал, удерживать и освещать самые
несвоевременные обычаи, обряды и верования.
Народное верование в материальное существование черта,
несмотря на диаметрально противоположные выводы науки,
государственная, консервативная церковь не может не поддерживать,
основываясь на древнем мировоззрении. Но церкви нет надобности
преследовать научное учение о добре и зле как о понятии, основанном
на законах органической и психической натуры человека. Какое дело
церкви, как я представляю себе дьявола? Так и о других моих
понятиях. Если я не стремлюсь выйти из лона государственной церкви,
не восстаю против нее, оказываю ей полное уважение, словом – не
трогаю религии народной и государственной, к которой отношу и себя,
и свою семью, то какое кому дело до моей индивидуальной веры, о
которой дам отчет не здесь? Здесь же я старался только изложить
самому себе то духовное мировоззрение, о котором мне придется
некогда дать отчет.
Теперь перейду ко времени моего вступления в Московский
университет.
Si la jeunesse savait, si la vieillesse pouvait…
[139]
Вот самое
приличное мотто
[140]
для этого вступления.
Я изобразил мой теперешний внутренний быт; каков же он был 56
лет тому назад? Посмотрим, насколько память передаст о нем,
сравним; и сходства, и различия, может быть, объяснятся потом
описанием того, чем наполнен был 56-летний промежуток жизни.
Я уже говорил о бедствии, нанесенном отцу воровством
комиссионера Иванова. Описанное в казну имение, долги, семейное
горе от потери дочери и сына, – все это не могло не подействовать на
человека, любившего свою семью и желавшего ей всевозможного
счастья. Отец видел ясно, что умри он сегодня – и завтра же мы все
пойдем по миру. А время не терпело, и он решился взять меня из
пансиона Кряжева, платить которому за меня не хватало средств, а
испортить карьеру мальчика, по отзывам учителей – способного, не
хотелось. В гимназию отдать казалось поздно, да гимназии в Москве
тогда как-то не пользовались хорошею репутациею, и вот мой отец
вздумал обратиться за советом к Ефр[ему] Осипов[ичу] Мухину, уже
поставившему одного сына на ноги, – авось поможет и другому.
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Непременно предопределено было Е. О. Мухину повлиять очень
рано на мою судьбу. В глазах моей семьи он был посланником Неба;
в глазах 10-летнего ребенка, каким я был в 1820-х годах нашего века,
он был благодетельным волшебником, чудесно исцелившим лютые
муки брата. Родилось желание подражать; надивившись на доктора
Мухина, начал играть в лекаря; когда мне минуло 14 лет, Мухин,
профессор, советует отцу послать меня прямо в университет,
покровительствует на испытании, а по окончании курса он же
приглашает вступить в профессорский институт. И за все это чем же я
отблагодарил его? Ничем. Скверная черта, но она не могла не
проявиться во мне. Почему – скажу потом. Si la jeunesse savait! Теперь
бы я готов был наказать себя поклоном в ноги Мухину; но его давно и
след простыл. Si la vieillesse pouvait! Так на каждом шагу придется
восклицать то же самое. Даже не верится – я ли был тогда на моем
месте.
Отец, вняв совету Е. О. Мухина, тотчас же взял меня из пансиона и
нанял для приготовления меня к университету по рекомендации
секретаря правления (кажется, Кондратьева, наверное не знаю)
студента медицины, кончавшего курс, Феоктистова, порядочную
дубинку, впрочем, доброго и смирного человека. Я расстался с моими
школьными товарищами, еще накануне игравшими со мною в саду в
солдаты, причем я отличился изумительною храбростью, разорвав
несколько сюртуков и наделав немало синяков; прощаясь, я не мог не
заметить насмешливой зависти, с которою товарищи слушали мои
рассказы о предстоящем поступлении в студенты; заметив же это,
чтобы поддразнить завистников, кой-что и прихвастнул. Занятия с
Феоктистовым, студентом из семинаристов, поселившимся у нас в
доме, ограничивались латинскою грамматикою, переводами с
латинского и кое-чем еще.
Что же я был такое за штука за несколько дней до вступительного
университетского экзамена? Нравственность моя была не так
распущена, как прежде; я сделался сдержаннее, перестал ходить
тайком для беседования с писарями и кучерами; но я много знал
такого, чего в мои лета не следовало бы знать; чувственность моя была
также слишком рано развита.
Знания были менее чем ограниченные для моего возраста; вкус к
искусствам мало развит, только любовь к изящному слову и стиху
была сильна; с другой стороны, остались неутраченными еще и
детская наивность, и детская вера, и любовь к занятию и труду.
Вера была, как и прежде, в первом детстве, чисто обрядная и
формальная; наивность детская была еще так велика, что я с
наслаждением слушал еще сказки Прасковьи Кирилловны, крепостной
служанки матери, плотной, коренастой девки с толстыми, красными,
как гусиные лапы, руками, с истыканным до невероятности оспою и
усеянным веснушками лицом, но мастерской сказочницы, и я как
теперь помню ее две сказки: одну – о Воде-Водоге, так названном
потому, что родился от какой-то чудесной воды, данной волшебницею
его матери, а другую – о трех человечках: белом, черном и красном.
Вод-Водог воевал с разными лицами, всегда сопровождаемый целым
зверинцем разных животных, пойманных им на охоте; во время
опасности он обращался к ним с криком: «Охотушка, не выдай!» – и
звери бросались опрометью на неприятеля. А три человечка были
посланцы старой бабушки (Яги); она лежит, как следует, на печке;
к ней приходит маленькая внучка. «Что же ты видела по дороге?» –
спрашивает бабушка. «Видела я, бабушка, видела я, сударыня, –
отвечает внучка, – белого мужичка, на беленькой лошадке, в беленьких
саночках». – «То мой день, то мой день, – говорит глухим басом
бабушка. – А еще что?» – «Видела я, бабушка, видела я, сударыня,
черного мужичка, на черненькой лошадке, в черненьких саночках». –
«То моя ночь, то моя ночь. Еще что?» – «Видела я, бабушка, видела я,
сударыня, красного мужичка, на красненькой лошадке, в красненьких
саночках». – «То мой огонь, то мой огонь! – заревела бабушка. –
Говори, еще что?» – «Видела я, бабушка, видела я, сударыня, что у вас
ворота пальцем заткнуты, кишкою замотаны». – «То мой замок, то мой
замок. Ну а еще что?» – рычит уже бабушка. «Видела я, бабушка,
видела я, сударыня, у вас в сенях рука пол метет». – «То моя слуга, то
моя слуга. Еще что? Говори скорей!» – огрызнулась бабушка. «Видела
я, бабушка, видела я, сударыня, тут, возле вас, голова чья-то висит у
печки». – «То моя колбаса, то моя колбаса!» – заревела и заскрежетала
зубами бабушка, схватила внучку и уже не помню, что сделала: съела
ли, или в печь бросила.
Откуда наша Прасковья Кирилловна брала эти побасенки, одному
Богу известно; читать она не умела, верно, одною наслышкою; мне
потом нигде не приходилось читать слышанные от нее сказки, и я
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
думаю, что она составляла сама и импровизировала, компилируя из
нескольких, слышанных ею прежде. Верно, память у нее была
отличная; я помню, от нее слыхал и разные стихи, как, например,
сатиру на приезд шведского посланника в Москву:
Солнце к вечеру стремится,
Тьма карет в вокзал катится, и проч.
Часто, часто приходилось мне потом повторять моим и чужим
детям сказки Прасковьи о трех мужичках, и даже с тою же интонациею
в голосе, с которою Прасковья старалась наглядно мне изобразить
свирепую бабушку и наивную внучку. И всегда сказки Прасковьи
Кирилловны производили эффект на слушавших меня детей.
Другая черта, свидетельствовавшая о моей детской наивности в ту
пору, была привязанность к моей старой няне. Эта замечательная для
меня личность называлась Катериною Михайловною; солдатская вдова
из крепостных, рано лишившаяся мужа и поступившая еще молодою к
нам в дом, с лишком тридцать лет оставалась она нашим домашним
человеком, хотя и не все это время жила с нами; горевала вместе с
нами и радовалась нашими радостями. Я сохранил мою
привязанность, вернее, любовь к ней до моего отъезда из Москвы в
Дерпт. Видел ее и потом еще раза два; но в последние годы она начала
сильно зашибать; и прежде это добрейшее существо с горя и с радости
иногда прибегало к рюмочке, но уже одна рюмка вина сейчас
выжимала слезы из глаз. «Михайловна заливается слезами»: это
значило, что Михайловна, с горя или с радости, выпила рюмку. Мы – и
дети, и взрослые – все это знали и, зная, иногда с нею же плакали, не
зная о чем. Все существо этой женщины было пропитано насквозь
любовью к нам, детям, вынянченным ею.
Я не слыхал от нее никогда ни одного бранного слова; всегда
любовно и ласково останавливала она упрямство и шалость; мораль ее
была самая простая и всегда трогательная, потому что выходила из
любящей души. «Бог не велит так делать, не делай этого, грешно!» – и
ничего более.
Помню, однако же, что она обращала внимание мое и на природу,
находя в ней нравственные мотивы. Помню как теперь Успеньев день,
храмовый праздник в Андроньевом монастыре; монастырь и шатры с
пьяным, шумящим народом, раскинутые на зеленом пригорке, передо
мною как на блюдечке, а над головами толпы – черная грозовая туча;
блещет молния, слышатся раскаты грома. Я с нянею у открытого окна
и смотрим сверху. «Вот, смотри, – слышу, говорит она, – народ шумит,
буянит и не слышит, как Бог грозит; тут шум да веселье людское, а
там, вверху, у Бога – свое».
Это простое указание на контраст между небом и землею,
сделанное кстати любящею душою, запечатлелось навсегда, и всякий
раз как-то заунывно настраивает меня, когда я встречаю грозу на
гулянье. Бедная моя нянька, как это нередко случается у нас с
чувствительными, простыми людьми, начала пить и, не перенося
много вина, захирела и так, что собралась уже умирать; не знаю уже
почему, но решено было поставить промывательное; я был тогда уже
студентом и в первый раз в жизни совершил эту операцию над моею
нянею; она удивилась моему искусству и после сюрприза тотчас же
объявила: «Ну, теперь я выздоровлю». Через три дня она
действительно поднялась с постели и жила еще несколько лет;
прожила бы, может быть, и более, если бы, на свою беду, не нанялась у
Авдотьи Егоровны Драгутиной, молодой жены пожилого мужа-купца.
Был у них сынок, Егоринька; к нему и взяли мою няню, а через няню
познакомилась и наша семья с Драгутиными.
O tempora, o mores!
[141]
Цицерон, которого я тогда не читал,
кажется, всегда и везде кстати.
Замоскворечье; хорошенькая, веселенькая, красиво меблированная
квартира во втором этаже. Хозяйка, лет 25, красивая, всегда
наряженная брюнетка, с притязанием на интеллигенцию, с заметною и
для меня, подростка, склонностью к мужскому полу, с раннего утра до
ночи одна с маленьким сыном, нянею и учителем, кандидатом
университета, рослым и видным мужчиною, Путиловым. Муж,
угрюмый, несколько напоминающий медведя, впрочем, не из
дюжинных и добропорядочный во всех отношениях, целый день в
лавке, в Гостином дворе; дом как полная чаша; чай пьется раз пять в
день, кстати и некстати.
Муж, возвращающийся поздно домой, усталый, идет прямо к себе
в комнату, пьет чай, ужинает и ложится спать. Ребенок уходит спать в
детскую с нянею. Хозяйка и учитель остаются наедине в двух больших
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Соседние файлы в папке @xirurgi_2025