Добавил:
Sekretar
kiopkiopkiop18@yandex.ru
t.me/Prokururor I Вовсе не секретарь, но почту проверяю
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ординатура / Хирургия / @xirurgi_2025 / @xirurgi_2025 - 1273 - файл
.pdf
играть в определенный час так, в другой час иначе, осмыслять
каждую его игру и забаву, – не значит ли действовать отрицательно,
и систематически отрицательно, на свободу таких его действий,
которые, по существу и цели, требуют наибольшей свободы? Я, по
крайней мере, не жалею, что жил ребенком в то время, когда еще не
известны были Фребелевы сады. Но, конечно, общества,
приготовляющие себя к социальному перерождению, не могут не
увлекаться воспитанием, обещающим сделать из людей манекенов
свободы.
Главная немощь духа есть именно односторонность его
стремлений на пути прогресса.
Везде, начиная от моды и доходя до фанатизма, мы испытываем
влияние этой немощи.
Но если нам не суждено узнать всестороннюю истину и
всестороннее добро, то мы должны, по крайней мере, не слишком
доверять нашему всегда одностороннему прогрессу. Особливо же
осторожно надо относиться к практическим применениям добытых
им истин.
Надо помнить, что излюбленное передовыми умами, а за ними и
целым обществом направление истины всегда временно и, отжив свой
срок, уступает место другому, нередко совершенно
противоположному.
Реакция и в политике, и в науке, и в искусстве – везде необходимое
зло и неизбежное следствие немощи духа.
Я прожил только семьдесят лет – в истории человеческого
прогресса это один миг, – а сколько я уже пережил систем в медицине
и деле воспитания! Каждое из этих проявлений односторонности ума
и фантазии, каждое применялось по нескольку лет на деле, волновало
умы современников и сходило потом с своего пьедестала, уступая его
другому, не менее одностороннему. Теперь, при появлении новой
системы, я мог бы сказать то же, что ответил один старый
чиновник Подольской губернии на вопрос нового губернатора:
– Сколько лет служите?
– Честь имел пережить уже двадцать начальников губернии, ваше
превосходительство!
О медицине скажу после; а в деле воспитания я застал еще
крупные остатки средневековой школы, видал в прусских регулятивах
и временный ее рецидив; был знаком и с остатками ланкастерской
[89]
(еще существовавшей при мне в Одесском округе); присутствовал при
возобновлении наглядного учения Песталоцци; был современником
«Ясной Поляны»
[90]
, псевдоклассицизма и псевдореализма
(настоящими я их не называю потому, что они вступали в школы с
заднею мыслью). Все было и сплыло.
Но не везде и не всегда старые чиновники переживают двадцать
губернаторов; но не везде и не всегда обстоятельства
благоприятствуют частым сменам принципов, систем и лиц, а
главное – не везде и не всегда одностороннее влечение ума и фантазии
скоро сменяется другим; оно, как мы видим, может длиться целые
века, пока на смену его явится другое. Мы, русские, по крайней мере,
счастливы тем, что односторонности нашего и чужого ума у нас,
как губернаторы в Подольской губернии, недолго (относительно)
начальствуют. Мы – не евреи и не западные народы: у нас нет
традиций воспитания. Мы все учились «понемногу, чему-нибудь и какнибудь».
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Подожду, однако же, говорить о школе – я еще не в школе и,
прежде чем попаду туда, посмотрю, что дало мне домашнее
воспитание в возрасте от восьми до двенадцати лет, воспоминания о
которых остались в моей памяти уже более отчетливыми и
связными.
Судя по ним, я был живой и разбитной мальчик, но, должно быть,
не очень большой шалун; не помню, по крайней мере, за собой никакой
крупной шалости и никакого крупного наказания за шалости. Вообще,
я ни дома, ни в школе не был ни разу сечен; помню только три
наказания от матери: пощечину (однажды) за пощечину; я ударил в
щеку какого-то мальчика, а матушка, бывшая свидетельницею
самоуправства, расправилась точно так же сама со мною. Я нахожу
это весьма логичным и педагогичным; хотя эта расправа и не
излечила меня от самоуправства радикально, но нередко удерживала
поднятую уже руку, припоминая мне вовремя, что и на меня может
подняться более сильная рука.
Два других наказания делались, сколько помню, не за шалости, а за
каприз; помню, как однажды горько и безутешно рыдал, выведенный в
переднюю с запретом входить в другие комнаты; но самое
неприятное впечатление осталось у меня от удара рукою матери,
попавшего мне нечаянно прямо под ложечку; с разбегу я вскочил
неожиданно в комнату, где матушка была чем-то занята с сестрами;
сгоряча она вскочила, и я прямо животом ударился об ее размахнутую
руку. Я как теперь помню, что мне захватило дух, и я повалился на
пол. Скверно было то, что у меня после этого нечаянного удара
оставалась долго на душе какая-то злоба на мать.
Игры, забавы и занятия в этом возрасте должны быть уже
весьма внушительны для зоркого наблюдателя; на них можно
основать немаловероятную прогностику.
Из моих домашних занятий (до школы), мне кажется, я не отдавал
преимущества ни одному, кроме чтения; считать не особенно любил,
но четырем правилам арифметики научился еще до школы; любил
также собирать и сушить цветы, рассматривать изображения
животных и растений и картинки исторического содержания,
особливо из войны 1812 года, бывшие тогда в большом ходу.
Латинская и французская грамматики не возбуждали моего
сочувствия; но разбор частей речи из русской грамматики был для
меня очень занимателен, и я помню, что просиживал над ним охотно
целые часы. Личность учителей играла тут главную роль; учителя
русского языка я и до сих пор еще вспоминаю, хотя только по
воротничкам, панталонам и рацее; но из двух других, занимавшихся со
мною латынью и французскою грамотою, одного совсем забыл, а
другой мелькает в памяти, как тень какого-то маленького человечка.
Вообще, в домашнем воспитании до двенадцати лет я занимался
только тем, что само по себе было для меня занимательно, а
культурою моей внимательности никто и не думал заниматься, и это
я считаю главным пробелом моего первоначального воспитания, тем
более что и потом, в школе и университете, никто, не исключая и
меня самого, на развитие этой способности не обращал ни малейшего
внимания. Следствием этого пробела было, как я испытал
впоследствии, то, что я, от природы любознательный и склонный к
труду, во многом остался невеждою и не приобрел, когда мог, тех
знаний, которые мне впоследствии были крайне необходимы.
От недостатка в культуре внимательности она потом слишком
сосредоточилась, и я едва не сделался односторонним по принципу.
Но об этом после, когда буду говорить о моей юности.
Замечательно, однако же, что я очень долго не замечал следствий
этого пробела, пока, наконец, додумался до сути. Знай я это прежде,
то и при воспитании моих детей постарался бы более о развитии
этой основной способности человеческого знания, более, чем все
другие, поддающейся нашей культуре.
Из моих детских игр и забав памятны мне очень две главные; одна
из них была моею любимою в школе, с моими сверстниками, без
участия которых она не могла бы и быть, – это игра в войну; как
видно, я был храбр, потому что помню рукоплескания и похвалы
старших учеников за мою удаль.
Но другая игра весьма замечательна для меня тем, что она как
будто приподнимала мне завесу будущего. Это была странная для
ребенка забава и называлась домашними игрою в лекаря.
Происхождение ее и история ее развития такие.
Старший брат мой лежал больной ревматизмом; болезнь долго не
уступала лечению, и уже несколько докторов поступали на смену один
другому, когда призван был на помощь Ефрем Осипович Мухин
[91]
, в то
время едва ли не лучший практик в Москве.
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Я помню еще, с каким благоговением приготовлялись все домашние
к его приему; конечно, я, как юркий мальчик, бегал в ожидании взад и
вперед; наконец, подъехала к крыльцу карета четвернею, ливрейный
лакей открыл дверцы, и как теперь вижу высокого, седовласого
господина с сильно выдавшимся подбородком, выходящего из кареты.
Вероятно, вся эта внешняя обстановка, приготовление,
ожидание, карета четвернею, ливрея лакея, величественный вид
знаменитой личности сильно импонировали воображению ребенка; но
не настолько, чтобы тотчас же возбудить во мне подражание, как
обыкновенно это бывает с детьми: я стал играть в лекаря потом,
когда присмотрелся к действиям доктора при постели больного и
когда результат лечения был блестящий.
Так, по крайней мере, я объясняю себе начало игры, после
глубокого, еще памятного и теперь, впечатления, произведенного на
все семейство быстрым успехом лечения. После того как, несмотря
на все усилия пяти-шести врачей, болезнь все более и более
ожесточалась, и я ежедневно слышал стоны и вопли из комнаты
больного, не прошло и нескольких дней мухинского лечения, а больной
уже начал поправляться. Верно, тогда все мои домашние,
пораженные как будто волшебством, много толковали о
чудодействии Мухина; я заключаю это из того, что до сих пор
сохранились у меня в памяти рассказы о подробностях лечения.
Говорили: «Как только посмотрел Ефрем Осипович больного, сейчас
обратился к матушке: „Пошлите сейчас же, сударыня, – сказал он, –
в москательную лавку за сассапарельным
[92]
корнем, да велите
выбрать такой, чтобы давал пыль при разломе: сварить его надо
также умеючи в закрытом и наглухо замазанном тестом горшке;
парить его надо долго; велите также тотчас приготовить серную
ванну“», – и так далее.
Конечно, такой рассказ, с вариациями, я должен был слышать
неоднократно, а потому должен был и хорошо его запомнить.
Словом, впечатление, неоднократно повторенное и доставленное
мне и глазами, и ушами, было так глубоко, что я после счастливого
излечения брата попросил однажды кого-то из домашних лечь в
кровать, а сам, приняв вид и осанку доктора, важно подошел к
мнимобольному, пощупал пульс, посмотрел на язык, дал какой-то
совет, вероятно, также о приготовлении декокта, распрощался и
вышел преважно из комнаты.
Это я отчасти сам помню, отчасти же знаю по рассказам, но
весьма отчетливо уже припоминаю весьма часто повторявшуюся
впоследствии игру в лекаря; к повторению побуждали меня, вероятно,
внимательность и удовольствие зрителей; под влиянием такого
стимула я усовершенствовался и начал уже разыгрывать роль
доктора, посадив и положив несколько особ, между прочими и кошку,
переодетую в даму; переходя от одного мнимобольного к другому, я
садился за стол, писал рецепты и толковал, как принимать лекарства.
Не знаю, получил ли бы я такую охоту играть в лекаря, если бы
вместо весьма быстрого выздоровления брат мой умер. Но
счастливый успех, сопровождаемый эффектною обстановкою,
возбудил в ребенке глубокое уважение к искусству, и я, с этим
уважением именно к искусству, начал впоследствии уважать и науку.
Игра моя в лекаря не была детским паясничаньем и шутовством. В
ней выражалось подражание уважаемому, и только как подражание
она была забавна, да и то для других, а для меня более занимательна.
Не знаю, почему бы, в самом деле, уважение и возбуждаемый им
интерес, привязанность и любовь к уважаемому предмету не могли
быть мотивом детских игр, когда на нем основаны игры взрослых.
Чему, как не этому мотиву, обязаны своим происхождением
представления в лицах из жизни Спасителя у католиков, сцены из
библейской истории на театре прошедших веков, и теперь еще
разыгрываемые евреями в праздник Амана?
Как бы то ни было, но игра в лекаря так полюбилась мне, что я не
мог с нею расстаться и вступив (правда, еще ребенком) в
университет.
Увидев случайно, в первый же год моего пребывания в
университете, камнесечение в клинике, я на святках у одних знакомых
вздумал потешить присутствующих молодых людей демонстрациею
на одном из них виденной мною недавно операции; я достал где-то
бычачий пузырь, положил в него кусок мела, привязал пузырь между
ног, в промежности одного смиренника между гостями, пригласил его
лечь на стол, раздвинув бедра, и, вооруженный ножом и каким-то
еще, не помню, домашним инструментом, вырезал к общему
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
удовольствию кусок мела с соблюдением Цельзова: tuto, cito et
jucunde
[93]
.
Я вступил в школу одиннадцати-двенадцати лет, зная хорошо
только читать, писать, считать по четырем первым правилам
арифметики и кое-что переводить из латинской и французской
хрестоматий; но я был бойкий, неленивый и любивший ученье мальчик.
Родители, и именно мать моя, имели, судя по-нынешнему, более
чем странное понятие о целях образования. Мать считала его
необходимым в высшей степени для сыновей и вредным для дочерей.
Мальчики, по ее мнению, должны бы быть образованнее своих
родителей, а девочки не должны были по образованию стоять выше
своей матери; впоследствии она горько раскаивалась в своем
заблуждении. Отдавая такое предпочтение мальчикам, родители не
пожалели своих, в то время уже довольно ограниченных, средств для
обучения нас двоих (меня и брата Амоса) в частных школах.
Меня отдали в частный пансион Кряжева, помещавшийся
недалеко от нас, в том же приходе, в знакомом мне уже давно по
наружности большом деревянном доме с садом.
Как странна выдержка детских впечатлений! В эту минуту, когда
я вспоминаю о пансионе Кряжева, неудержимо приходит на память и
соседний домик дьякона, и алебастровая урна с воткнутым в нее
цветком на окне мезонина, и дьякон Александр Алекс[еевич] Величкин,
за обеднею, на амвоне, в башмаках и черных шелковых чулках. Он идет
мимо меня с кадилом и щиплет меня мимоходом за щеку, а его
племянник, студент-медик Божанов, выставляет на окне, к великому
соблазну молельщиков, возле урны череп и кивает им, заставляя
браниться и креститься проходящих в церковь и из церкви людей;
вслед за этим тотчас же припоминается и старый, страдавший
пляскою св. Витта священник Троицы в Сыромятниках; он едва
стоит, беспрестанно вздрагивает, что-то мычит про себя, а все
служит и служит.
Почему и для чего уцелели все эти впечатления, да так, что
воспоминание об одном неминуемо влечет за собою и целый ряд
других? Отчего многое другое, несравненно более значительное по
содержанию и следствиям, безвозвратно исчезло из хлама никому
ненужных, пошлых впечатлений детства?
Но вот я представляюсь Василию Степановичу Кряжеву; предо
мною стоит, как теперь вижу, небольшой, но плотный господин с
красным, как пион, лицом; волосы с проседью; на большом, усаженном
угрями, носе серебряные очки; из-под них смотрят на меня
блестящие, умные, добрые, прекрасные глаза, и я люблю вместе с
ними и это багровое, как пион, лицо, и белые руки, задававшие не раз
пали моим рукам; слышу симпатичный, но пронзительный и
сотрясающий детские сердца голос; и, слыша этот грозный некогда
голос, вижу себя, как наяву, прыгающим по классному столу, под
аплодисменты сидящих по обеим сторонам стола зрителей: это
ученики, соскучившиеся ждать учителя; вижу – дверь разверзается,
очки, красное лицо; несутся по классу приводящие в ужас звуки;
я проваливаюсь чрез стол, и затем уже ничего не помню: пали
линейкою и стояние на коленях без обеда сливаются в памяти с
подобными же наказаниями за другие проступки.
Да, В. С. Кряжев, как я теперь понимаю, был замечательный
педагог в свое время; энергический, но гуманный; он сек, и то только
два раза в год, не более двух, уже известных нам, другим ученикам,
своею склонностью к этого рода наказаниям; когда эти два искателя
сильных ощущений вызывались из класса наверх к Василию
Степановичу, мы знали уже, в чем дело, и, ухмыляясь или же скорчив
серьезную мину, посматривали друг на друга.
Пали линейкою по ладоням, впрочем, в умеренных приемах, стояние
на коленях, оставление без одного кушанья, редко без всего обеда, и,
наконец, арест в классной комнате во время прогулок и игр в саду, –
вот все наказания, которым мы подвергались, и я не помню ни разу,
чтобы мы роптали на несправедливость или жестокость.
В. С. Кряжеву было уже за пятьдесят; женат был на немке таких
же лет и бездетен. Жена его Анна Ивановна, с важною физиономиею,
так же в серебряных очках, как и сам Кряжев, памятна мне по двум
впечатлениям, сделанным на меня: во-первых, ее дебелыми и
выставленными для лобызания руками; к ним прикладывались все мы
ежедневно после обеда; а во-вторых, добродушною ласкою,
расточавшеюся этою почтенною дамою всем оставленным без
прогулки или без обеда ученикам.
Анна Ивановна Кряжева считала себя неразлучною с пансионом
особою. Шли ли мы на обед или в церковь, Анна Ивановна была всегда
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
тут как тут, вместе с мужем или одна.
Я был полупансионером и обедал в пансионе. Училище наше, верно,
пользовалось порядочною репутациею в Москве; в нем учились дети
значительных дворянских фамилий и богатых купцов. Я застал
Мельниковых (братьев бывшего министра путей сообщения),
Ключарева, князя Волконского. Облик всех их сохранился ясно в моей
памяти, может быть, потому, что Мельниковы (из них один уже не
учился, а только жил в пансионе) отличались от меня летами – они
уже были юноши лет шестнадцати-семнадцати, – занятиями и
искусством танцевать матлот
[94]
; Ключарев – близорукостью и
искусством рисовать головки; а Волконский – пажеским мундиром, в
который он облекался в торжественные дни, и весьма интимным
знакомством с незнакомыми мне вовсе розгами; не проходило месяца, в
который бы он не призывался Васильем Степановичем наверх для
экзекуции.
Наши учителя, сколько я могу судить теперь, были все очень
порядочные люди, и за исключением священника и учителя рисования,
какого-то Евграфа Степановича, – и порядочные педагоги. Сам
Кряжев умел так учить, что некоторые его уроки мне и теперь еще
памятны. Как будто слышу еще его декламацию из Лафонтена:
«Triomphez, belle rose, vous montez seule les caresses de Zйphyr»
[95]
.
Знания новых языков Василья Степановича были для нас
предметом удивления; он издал учебники французского, немецкого,
английского и едва ли еще не итальянского языков; сам преподавал
нам эти языки, и я в течение года благодаря его урокам мог уже
довольно свободно читать, то есть читать и понимать,
неизбежного «Телемака»
[96]
и другие детские книги. Ученье немецкому
языку шло как-то вяло; но все-таки я узнал его настолько, что коекак, с грехом пополам и с помощью лексикона, мог добраться иногда
до смысла и в немецкой книжке. И вдруг, при таком слабейшем
знакомстве с языком, Бог знает, как и почему, заучилась и осталась с
тех пор в памяти одна строфа из Шиллера: «So willst du treulos von
mir scheiden» etc
[97]
.
Странное дело! Я Шиллера читал в первый раз в Дерпте в 1830-х
годах; в Московском университете я не читал ни одной немецкой
книги, и когда поехал в Дерпт, то с трудом мог прочесть безошибочно
несколько строк, а между тем наверное знаю и помню, что, приехав в
Дерпт, я знал наизусть семь, восемь этих стихов из Шиллера. Откуда
взялась такая выскочка в памяти?
Учителя истории, географии и математики, братья Терехины,
были, верно, не худые педагоги, если и то немногое, что я узнал от них
в два года, не совсем еще вышло из памяти, несмотря на то, что
целый десяток лет после выхода из училища я не брал в руки ни одной
исторической и математической книги; а то, что я потом узнал
самоучкою, резко могу еще и теперь отличить в моей памяти от
моего школьного запаса; помню еще рассказы Терехина о Ганнибале,
Сципионе, о причинах второй пунической войны; до императоров я в
пансионе не дошел и познакомился с ними гораздо позже.
Из уроков математики Терехина осталось, правда, еще менее в
моем запасе; но это потому, что в школе я был лучшим учеником
истории и русской словесности, а не математики. Между тем едва ли
у меня нет математической жилки; но она, мне кажется,
развивалась медленно, с летами, и когда мне захотелось, и даже
очень, знать математику – было уже поздно.
Основываясь на собственном опыте и на многих других примерах,
я считаю математику такою наукою, склонность и способность к
которой не всегда, как полагают многие, развивается в ранних летах;
ее изучение требует особого рода внимательности, слишком
рассеянной у способных детей, и чем живее способный ребенок, чем
более предметов, препятствующих сосредоточению его
внимательности, тем легче можно ошибиться в диагнозе, не узнав
вовремя и его способности к математике. Между тем развить
вовремя у способного ребенка математическую жилку – важное дело,
сильно влияющее на будущность.
Сколько я помню, мне особливо не нравился урок алгебры. И можно
ли возбудить внимательность ребенка отвлеченным предметом, не
объяснив его значения и наглядного применения, да еще в науке, не
допускающей воздействия на внимательность словом? Если бы меня
не учили в одно и то же время и извлечению кубических корней, и
алгебре, и геометрии, а заняли бы мое внимание постепенно одним
предметом за другим, то я убежден, что из меня вышел бы неплохой
математик, каков я есмь.
Геометрию я любил, но, усталый от непонятной алгебры,
пропускал многое без внимания и на уроке геометрии; а то, что
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Соседние файлы в папке @xirurgi_2025