Добавил:
Sekretar
kiopkiopkiop18@yandex.ru
t.me/Prokururor I Вовсе не секретарь, но почту проверяю
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ординатура / Хирургия / @xirurgi_2025 / @xirurgi_2025 - 1273 - файл
.pdf
Диссертации на последние две темы при мне не были еще
окончены.
Справедливость требует заметить, что все сказанное совершено
не в пять лет, собственно, а в четыре года, потому что я целых
девять месяцев оставался (в 1837–1838 годах) в Париже и потом в
Москве и целых три месяца проболтался, так что не мог ничем
серьезно заняться.
Итак, неоспоримо существуют доказательства моей научной
деятельности с самого же начала вступления моего на учебнопрактическое поприще.
Но другое дело – вопрос: был ли я тогда действительно тем, кем
казался, или, вернее, кем должен был быть, то есть был ли я
настоящим, действительным, не кажущимся, профессором хирургии?
У нас, в России, кандидатами на кафедру бывают только два
сорта ученых: во-первых, заслуженные профессоры, то есть большею
частию старые или очень пожилые люди; во-вторых, молодые люди,
только что окончившие курс наук. Людей, подготовлявшихся довольно
продолжительное время к занятию кафедр, у нас или вовсе нет, или
они так редки, что почти никогда не являются конкурентами на
занятие кафедр.
О первом сорте кандидатов на кафедры нечего
распространяться; из десяти случаев в девяти заслуженный
профессор, остающийся на новое пятилетие, делает это вовсе не из
любви и не из привязанности к науке, а для получения увеличенного
вдвое оклада. Другой же сорт кандидатов, к которому принадлежал и
я, грешный, при вступлении моем на кафедру хирургии в Дерпте
поистине не соответствует, да и не может соответствовать,
своему призванию.
Откуда могла взяться та опытность, которая необходима для
клинического учителя хирургии? Правда, я за четыре года до
вступления на кафедру перешел за хирургический Рубикон, сделав мои
две первые операции в клинике Мойера: вылущение руки и перевязку
бедренной артерии (в одно и то же время). Но ловко сделанная
хирургическая операция еще не дает права на звание опытного
клинициста, которым должен быть каждый профессор хирургии.
Мало того, что молодой человек, как бы он даровит ни был, не
может иметь достаточных знаний, ему еще труднее приобрести
добросовестную опытность.
Молодость, и именно даровитая, еще более чем посредственная,
заносчива, самолюбива, а еще чаще тщеславна.
Она, выступая на практическое поприще жизни, заботится всего
более о своей репутации, и это естественно и даже похвально, но она
заботится не так, как следует: не хлопочет приобрести имя и почет
внутренними своими, настоящими достоинствами, а только внешним
образом, лишь бы хвалили и удивлялись, а за что – это не главное.
Вот этот зуд похвалы и тщеславия и портит все в молодости.
Служение науке, вообще всякой, не иное что, как служение истине.
Но в науках прикладных служить истине не так легко.
Тут доступ к правде затруднен [для нас] не одними только
научными препятствиями, то есть такими, которые могут быть и
удалены с помощью науки. Нет, в прикладной науке сверх этих
препятствий, человеческие страсти, предрассудки и слабости с
разных сторон влияют на доступ к истине и делают ее нередко и
вовсе недоступною.
Бороться за истину с предрассудками, страстями и слабостями
людей невозможно. Можно только лавировать; но не менее трудно
бороться и с собственными страстями и слабостями, если мы в
юности, с самого детства, не развили в себе способности владеть
собою, а владеть собою иначе нельзя, как чрез познание самого себя.
Итак, для учителя такой прикладной науки, как медицина,
имеющей дело прямо со всеми атрибутами человеческой натуры (как
своего собственного, так и другого, чужого «я»), – для учителя,
говорю, такой науки необходима, кроме научных сведений и
опытности, еще добросовестность, приобретаемая только трудным
искусством самосознания, самообладания и знания человеческой
натуры.
Дело ли это молодости? «Chirurgus debet esse adolescens»
[414]
, по
словам Цельса.
Конечно, старость, притупляющая чувства, делает хирурга
неспособным.
И ничто не препятствует молодым людям быть хирургами, но не
учителями хирургии. Это не одно и то же, и напрасно думать, что
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
всякий ловкий и искусный хирург может быть и хорошим
наставником хирургии.
Есть время для любви;
Для мудрости – другое.
Как самоед я не мог не видеть и не чувствовать, как много мне
недостает знания, опытности и самообладания, чтобы быть настоящим
наставником хирургии. Я не был так недобросовестлив, чтобы не
понимать, какую громадную ответственность пред обществом и пред
самим собою (Бога и Христа у меня тогда не было) [принимает на
себя] тот, кто, получив с дипломом врача некоторое право на жизнь и
смерть другого, получает еще и обязанность передавать это право
другим.
Но молодость легко устраняет нравственные затруднения и мирит
противоречия в себе.
Я сознавал свои недостатки, но не мог их сознавать так, как теперь,
когда я пережил их и все их следствия.
Да и теперь, анализируя, я сознаюсь, как трудно решить, что было в
том или другом случае главным мотивом моих действий: суетность
или истинное желание помочь и облегчить страдание.
Ах, как это трудно решить для человека, преданного своему
искусству всею душою, когда вся цель этого искусства состоит в
лечении и облегчении людских страданий!
Как ни мало вероятен успех операции, как ни опасно для жизни ее
производство, если оно вас интересует как искусство, вы уже не
можете совершенно беспристрастно взвесить шансы и определить, что
вероятнее в данном случае: успех или гибель.
И чем моложе, чем ревностнее деятель, чем более привержен он к
своему искусству, тем легче он упускает из виду цель искусства и тем
более расположен действовать искусством для одного искусства.
Да, да, «ne nocerem veritus»
[415]
Галлера, запрещавшее ему,
опытнейшему анатому и физиологу, делать операции на живых
людях, – это есть выражение воочию нравственного чувства.
Каждый хирург должен бы был со своим «ne nocerem veritus»
приступать к операции.
Но это значило бы подчинить интерес науки и искусства всецело
высшему нравственному чувству.
Да, так должно бы быть; но тут являются другие соображения,
делающие невозможным решение вопроса: как поступить в
сомнительном случае; а таких случаев не десятки, а сотни.
Старикашка Рюль
[416]
был прав, когда он требовал от госпитальных
хирургов, чтобы они не иначе предпринимали операции, как с согласия
больных. Он раздосадовал меня однажды, явившись в Обуховскую
больницу в тот самый момент, когда я приступал к операции
аневризмы, и спросил больного, желает ли он операции.
– Нет, – отвечал он.
– В таком случае, – решил Рюль, – нельзя оперировать против
желания.
Все мы, молодые врачи, смеялись над пуританством Рюля,
называли его козодоем, caprimulgus europensis
[417]
, на которого он был
действительно похож, Hosentrompetr’oм
[418]
; говорили также про него,
что он приобрел себе почет в петербургском медицинском мире только
тем, что умел ловко ставить промывательные высоким особам; все это
говорилось и болталось только потому, что отживший старик
осмеливается вмешиваться в дела науки и искусства и вредить
научным интересам.
– Так, – говорили, – дойдет, пожалуй, до того, что у больных в
госпиталях надо будет испрашивать согласия на кровопускание,
ставление банок и мушек.
Но все понимали, однако же, что никто бы из нас не захотел, чтобы
его без спроса подвергли какой-либо опасной процедуре, хотя бы и с
целью спасти жизнь. А с другой стороны, разве кто-нибудь был бы в
претензии за то, что спасли ему жизнь без его спроса, подвергнув его
опасной процедуре?
Я предвижу, что больной непременно, не нынче – завтра, изойдет
от кровотечения из аневризмы, подвергаю его, не спрося его согласия,
операции и спасаю.
Так я и рассуждал, приступая к операции, отмененной Рюлем за то,
что не спросил сначала согласия больного.
Кто прав, кто виноват?
В таких случаях только голос собственной совести может решить
вопрос для каждого, и, конечно, для каждого решить по-своему.
Рюль был, несомненно, прав, ибо действовал, несомненно, по
глубокому убеждению в том, что никто больше самого больного не
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
имеет права на его здоровье.
Я, может быть, также прав был. Может быть, говорю, потому что
не знаю теперь, был ли я тогда убежден в неминуемой опасности для
больного потерять жизнь от кровотечения, и притом был ли я убежден,
что опасность для жизни больного от кровотечения из аневризмы
превышает опасность от операции.
Да, собственная совесть, другого средства нет, должна решать для
истинно честного хирурга вопрос об операции, когда опасность, с ней
соединенная, для жизни кажется ему столько же значительною, как и
опасность от болезни, против которой назначена операция. Но хирург
в этом случае не всегда может полагаться и на собственную совесть.
Научные, не имеющие ничего общего с нравственностью, занятия,
пристрастие и любовь к своему искусству действуют и на совесть,
склоняя ее, так сказать, на свою сторону. И совесть в таком случае,
решая вопрос о степени опасности, становится на сторону научного
предубеждения. Совесть играет тут роль судьи или присяжного,
основывающего свое суждение на мнении эксперта, а эксперт тут –
научные сведения того же самого лица, совесть которого призвана
быть судьею. Тут предубеждению дорога открыта с разных сторон.
С одной стороны, предубеждение легко проникнет в запас
сведений; с другой стороны, чрез это и самая совесть легко
предубеждается.
Современная наука нашла как будто более надежное средство
против предубеждений в практической медицине – это медицинская
статистика, основанная на цифре. И совести хирурга как будто
сделалось легче решать без предубеждений.
Вот болезнь; от нее умирают, по статистике, 60 проц[ентов]; вот
операция, уничтожающая болезнь; от нее умирают только 50
проц[ентов].
Совести не трудно, значит, решить по совести, что опаснее:
болезнь, предоставленная самой себе, или операция.
Но вот загвоздка.
Во-первых, эта статистика не есть еще нечто вполне определенное
и не подлежащее ни сомнению, ни колебанию; а во-вторых, почем же я
буду знать, что в данном случае мой больной принадлежит именно к
числу 60 умирающих из 100, а не к числу 40 остающихся в живых? И
кто мне сказал, что в случае операции мой больной будет относиться к
числу 50 проц[ентов] выздоравливающих, а не к 50 [процентам]
умирающих?
В конце концов, нетрудно убедиться, что и эта, по-видимому, такая
верная, цифра только тогда будет иметь важное практическое значение,
когда ей на помощь явится индивидуализирование – новая, еще не
початая отрасль знания.
Когда изучение человеческих особей настолько подвинется вперед,
что каждую особь можно по надежным признакам отнести к той или
другой резко обозначенной категории, а свойства каждой категории
противостоять внешним и органическим (внутренним) влияниям будут
известны, тогда и статистика с ее цифровыми данными получит иное
значение.
Мог ли же я, молодой, малоопытный человек, быть настоящим
наставником хирургии?!
Конечно, нет, и я чувствовал это.
Но раз поставленный судьбою на это поприще, что я мог сделать?
Отказаться? Да для этого я был слишком молод, слишком
самолюбив и слишком самонадеян.
Я избрал другое средство, чтобы приблизиться, сколько можно, к
тому идеалу, который я составил себе об обязанностях профессора
хирургии.
В бытность мою за границей я достаточно убедился, что научная
истина далеко не есть главная цель знаменитых клиницистов и
хирургов.
Я убедился достаточно, что нередко принимались меры в
знаменитых клинических заведениях не для открытия, а для
затемнения научной истины.
Было везде заметно старание продать товар лицом. И это было еще
ничего. Но с тем вместе товар худой и недоброкачественный
продавался за хороший, и кому? Молодежи – неопытной, незнакомой с
делом, но инстинктивно ищущей научной правды.
Видев все это, я положил себе за правило при первом моем
вступлении на кафедру ничего не скрывать от моих учеников, и если
не сейчас же, то потом и немедля открывать пред ними сделанную
мною ошибку, будет ли она в диагнозе или в лечении болезни.
В этом духе я и написал мои клинические анналы, с изданием
которых я нарочно спешил, чтобы не дать повода моим ученикам
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
упрекать меня в намерении выиграть время для скрытия правды.
Описав в подробности все мои промахи и ошибки, сделанные при
постели больных, я не щадил себя и, конечно, не предполагал, что
найдутся охотники воспользоваться моим положением и в
критическом разборе выставить снова на вид выставленные уже мною
грехи мои. Охотники, однако же, нашлись. Мой хороший
петербургский приятель, д-р Задлер, написал огромную критическую
статью в одном немецком журнале.
В этой большой статье нашлось для меня одно полезное замечание
– это русская пословица, приведенная Задлером в конце его критики:
«терпи, казак, атаманом будешь».
Старик Хелиус в 1862 году напоминал мне об этой пословице,
переведенной Задлером для немцев так: «geduld, Kosak, wirst Ataman
werden».
Чрез год, вскоре после выхода первых выпусков моей
«Хирургической анатомии», я был уже избран в ординарные
профессоры.
Для издания этого труда мне нужны были: издатель-книгопродавец,
художник – рисовальщик с натуры и хороший литограф.
Нелегко было тотчас же найти в Дерпте трех таких лиц.
К счастью, как нарочно к тому времени, явился в Дерпт весьма
предприимчивый (даже слишком, и после обанкротившийся)
книгопродавец Клуге. Ему, конечно, безденежно, я передал все право
издания, с тем лишь, чтобы рисунки были именно такими, какие я
желал иметь. Художник-рисовальщик – этот рисовальщик был тот же г.
Шлатер, которого некогда я отыскал случайно для рисунков моей
диссертации на золотую медаль. Это был не гений, но трудолюбивый,
добросовестный рисовальщик с натуры. Он же, самоучкою, работая
без устали и с самоотвержением, сделался и очень порядочным
литографом. А для того времени это была не шутка. Тогда литографов
и в Петербурге был только один, и то незавидный. Первые опыты
литографского искусства Шлатера и были рисунки моей
«Хирургической анатомии». Они удались вполне.
С попечителем Крафтштремом, вначале ко мне весьма
благоволившим, я не долго жил в ладу, впрочем, не по моей вине.
То было время дуэлей в Дерпте. Периодические дуэли то
усиливались (и едва ли не тогда, когда их преследовали), то
уменьшались.
Крафтштрему и ректору дуэли, разумеется, были не по сердцу,
особливо случившиеся вскоре одна после другой: одна – мнимая,
другая – действительная.
Русский студент, сорвиголова Хитрово безнадежно вляпался в одну
приезжую замужнюю женщину. Желая всеми силами обратить на себя
внимание этой дамы, Хитрово придумал такую штуку: увидев предмет
своей любви на одном концерте, он бросился стремглав к ректору с
донесением, что убил одного студента на дуэли в лесу и предает себя
произвольно в руки правосудия.
Ректор отправил Хитрово в карцер, а сам с фонарями, педелями и
полицией отправился в лес отыскивать труп убитого.
Проискали целую ночь и ничего не нашли.
На другой же день оказалось, что вся эта история – выдумка
взбалмошного влюбленного.
Другая же, действительная, даже наделала много хлопот
Крафтштрему.
Нашли действительно убитого студента в лесу, и, несомненно,
убитого на пистолетной дуэли. Разыскивали немало, но все оставалось
шитым и крытым.
В это самое время ехал чрез Дерпт за границу государь Николай
Павлович. Можно себе представить, как струсил Крафтштрем! Он
явился с докладом к государю на почтовую станцию; государь не
выходил из кареты, и когда Крафтштрем донес ему о случившемся, то
государь прямо объявил ему: «Ну, что же; так разгони факультет».
Вот тебе раз! Что тут поделаешь? Разгони факультет! Да какой – их
целых четыре, – и как его разгонишь?
Вот в это-то тревожное время и случилась еще одна дуэль на
студенческих геберах.
Рана была грудная и опасная. Меня позвали на третий день, когда
уже развилось сильное воспаление плевры. Я дня два посещал
раненого, вскоре за тем отдавшего Богу душу.
Меня призывают к Крафтштрему.
– Вы лечили раненого на дуэли? – спрашивает он меня.
– Я.
– Вы знали, что он был ранен на дуэли?
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
– Я мог бы вам ответить, что не знал, так как никто мне не докажет,
что я знал; но я не хочу вам лгать и потому говорю: знал.
– А когда знали, то почему не донесли по закону? Вы будете
отвечать… Назначается суд, не университетский, не домашний, а
уголовный. Затем прощайте! – прибавил он.
Суд действительно начался, и меня притянули к нему.
На суде я сказал то же самое, что мне никто не докажет, что я знал
о дуэли, но я сознаюсь, что знал; а не донес потому, что, во-первых,
твердо был уверен в существовании доноса о дуэли и помимо меня;
а во-вторых, считал для раненого вредным судебное дознание,
неизбежное, если бы я донес при жизни больного, находившегося в
опасности; по смерти же я действительно доносил по начальству о
приключившейся от грудной раны смерти вследствие воспаления в
плевре.
Итак, эта дуэль расстроила меня с Крафтштремом. Я перестал
посещать его. Встречаясь на улице, мы не кланялись друг другу. Я
получил через совет выговор от министра.
Натянутые мои отношения к попечителю продолжались несколько
месяцев.
Появление на свет первой части моих клинических анналов
доставило мне, почти в одно и то же время, приятность и выгоду.
Приятны, чрезвычайно приятны были для меня привет и дружеское
пожатие руки профессора Энгельгардта.
Энгельгардт (профессор минералогии), цензор и ревностный
пиетист, неожиданно является ко мне, вынимает из кармана один лист
моих анналов, читает вслух, взволнованным голосом и со слезами на
глазах, мое откровенное признание в грубейшей ошибке диагноза, в
одном случае причинившей смерть больному; а за признанием
следовал упрек своему тщеславию и самомнению. Прочитав,
Энгельгардт жмет мою руку, обнимает меня и, растроганный донельзя,
уходит.
Этой сцены я никогда не забуду; она была слишком отрадна для
меня.
Выгода, доставленная мне анналами, получена с другой, почти
противоположной стороны.
В то время, когда я писал свои анналы, в Дерпте был
распространен сифилис в значительных размерах между студентами и
бюргерскою молодежью.
Полицейских санитарных мер не существовало. Я в статье о
сифилисе настаивал на безотлагательном введении этих мер, говоря,
что если нельзя предохранить слабых детей от падения, то надо, по
крайней мере, сделать падение это как можно менее вредным.
Пошли толки, и я услышал, что Крафтштрем читал эту статью
некоторым из влиятельных городских людей, причем хвалил меня за
правду и нелицемерие.
Это случилось именно в то время, когда я намеревался
воспользоваться университетскою суммою, назначенною для ученых
экспедиций, – поехать в Париж для осмотра госпиталей. Это дело
должно было идти через попечителя. Я и отправился к нему,
обнадеженный слухами о расположении его ко мне.
Прием был действительно очень радушный; Крафтштрем обещал
мне полное содействие в министерстве.
В январе 1837 года я и отправился в Париж, получив пособие от
университета на путевые издержки.
Тринадцать дней и ночей я ехал, не отдыхая ни разу, из Дерпта до
Парижа на Поланген, Франкфурт-на-Майне, Саарбрюкен и Мец. И,
несмотря на 13 ночей, проведенных в экипаже, я по приезде в Париж
тотчас же отправился осматривать город.
Париж не сделал на меня особенно благоприятного впечатления в
хирургическом отношении. Госпитали смотрели угрюмо; смертность в
госпиталях была значительная.
Самое приятное впечатление произвел на меня из всех парижских
хирургов Вельпо. Может быть, нравился он мне и потому, что на
первых же порах сильно пощекотал мое авторское самолюбие. Когда я
пришел к нему в первый раз, то застал его читающим два первых
выпуска моей «Хирургической анатомии артерий и фасций». Когда я
ему рекомендовался глухо: «Je suis un mеdecin russe»
[419]
, то он тотчас
же спросил меня, не знаком ли я с le professeur de Dorpat, m-r Pirogoff,
и когда я ему объявил, что я сам и есть Пирогов, то Вельпо принялся
расхваливать мое направление в хирургии, мои исследования фасций,
рисунки и т. д., и тогда же познакомил меня с английским
специалистом в науке о фасциях, и, по мнению Вельпо, весьма
компетентным в этом деле. Это был некто Томсон, участвовавший в
заговорах чартистов и бежавший из Англии в Париж.
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Соседние файлы в папке @xirurgi_2025