Добавил:
Sekretar
kiopkiopkiop18@yandex.ru
t.me/Prokururor I Вовсе не секретарь, но почту проверяю
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ординатура / Хирургия / @xirurgi_2025 / @xirurgi_2025 - 1273 - файл
.pdf
С каждым днем новые знакомства с врачами и профессорами. Во-
первых, ex officio
[401]
надо было познакомиться с Ив[аном]
Тимофеевичем] Спасским
[402]
, он уже играл некоторую роль у
министра Уварова, впоследствии же был членом от министерства по
медицинской части в медицинском совете. Добрейшая душа,
расположенный ко мне и ценивший меня, Иван Тимофеевич не имел
твердых убеждений и был притом рассеян. О нем придется мне еще
говорить впоследствии.
Медицина и хирургия того времени в С.-Петербурге имели весьма
дельных представителей: Буш, Арендт, Саломон
[403]
, Буяльский,
Зейдлиц
[404]
, Раух
[405]
, Спасский пользовались заслуженною
репутациею и в публике, и между врачами того времени.
Конечно, в полном смысле научными врачами, то есть знакомыми с
современною медицинскою литературою и современным направлением
науки, были только немногие из них. Но в то время следить за
современным направлением науки не так легко было не только у нас,
но и на Западе. Я уже сказал об отсталости медицины этого времени
в самой Германии. Поэтому я ужасно удивился, когда узнал, что в С.Петербург приглашен был ко двору ее императорского высочества
Елены Павловны профессор (одного небольшого университета)
доктор Мандт.
Надо не забыть того, что год тому назад профессор Шлемм в
Берлине привел на мою квартиру в Dorotheenstrasse неизвестного мне
высокого и худощавого господина и, назвав его профессором доктором
Мандтом, объявил мне, что этот господин, получив приглашение
ехать в Россию, желает познакомиться со мною и просит меня
сообщить ему некоторые сведения о России.
У меня в это время был какой-то анатомический препарат под
руками; я извинился пред незнакомцем, вымыл руки и предложил себя к
услугам. Мандт вынул записную книжку, и первый его вопрос ко мне
был о чинах в России. Я мог ему перечислить классное значение
только некоторых чинов. Мандт записал.
– Мне предлагают чин Hofrat’a
[406]
, – спросил он, – имеет ли он
значение в России?
– Как вам сказать? – отвечал я. – Конечно, статский советник
выше и почета больше.
– Ну, а касательно содержания?
– Жизнь в Петербурге мне совсем незнакома, и я ничего не могу вам
сообщить положительного об этом деле.
Потом, рассказав мне несколько о своей хирургической
деятельности в Грейфсвальде, Мандт раскланялся и ушел.
Не прошло и года с тех пор, как я неожиданно для меня встречаю
Мандта за обедом у аптекаря Штрауха (брата доктора Штрауха).
Мандт познакомил меня с своею красивою женою, быв уже объявлен
лейб-медиком ее высочества великой княгини Елены Павловны, и за
обедом, сидя возле меня, имел бесстыдство сказать во всеуслышание,
что врачи в России гонятся за чинами; о своей записной книжечке он
уже забыл, о нашем знакомстве в Dorotheenstrasse ни слова.
– Представьте, – разглагольствовал он за обедом, – я сегодня
приезжаю к доктору Арендту, спрашиваю у швейцара, дома ли
доктор, а он мне в ответ: «Генерала нет дома». Ха, ха, ха, генерала!
Скоро после того о подвигах Мандта узнал Петербург. Еще не раз
придется говорить и об этой, впрочем, недюжинной личности.
Н. Ф. Арендт был человек другого разбора. Образование Арендта
было весьма недалекое. Он, кроме Медико-хирургической академии еще
павловских времен, не посещал никакого другого высшего научномедицинского учреждения; почтительный, но как немец (собственно,
финляндец) нелюбимый вздорным баронетом Виллье, молодой Арендт
прокладывал сам себе дорогу на военно-медицинском поприще, во
времена наполеоновских войн в России, в 1812–1814 годах. В
молодости и средних летах он был предприимчивым и смелым
хирургом, но искусство его, не основанное на прочном анатомическом
базисе, не выдерживало борьбы с временем.
Стремления ненаучного свойства еще задолго до старости взяли
верх, и во время моего пребывания в Петербурге Н. Ф. Арендта уже
никак нельзя было назвать научным деятелем. Это был очень
занятый практик, действовавший на лету и любимый за доброту
души. Что касается до меня, то я ни тогда, ни после ни разу не
слыхал от Н. Ф. Арендта научно дельного совета при постели
больного.
По всему видно было, что Арендт не получил серьезного научного
образования, и мысль всегда оставалась на поверхности. Иной раз,
видя его действия при постели больных и выслушав несколько его
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
мнений, невольно приходило в голову, что Арендт есть представитель
врачебного легкомыслия.
Когда я был ему представлен в первый раз в Обуховской больнице,
то он пользовался еще доверием государя как лейб-медик.
Известно было, что этого доверия Арендт достиг
кровопусканием, но недостаточно был хитер и пронырлив, чтобы
удержать до конца нравственную власть в своих руках. Мандт
показал всем лейб-медикам, как они должны поступать, чтобы иметь
прочное и мощное влияние на коронованных пациентов и их
царедворцев.
В Петербурге, как и в Риге, госпитальные врачи при первом же
нашем знакомстве изъявили желание выслушать у меня курс
хирургической анатомии. Наука эта у нас и в Германии была еще так
нова, что многие из врачей не знали даже ее названия.
– Что это такое – хирургическая анатомия? – спрашивает один
старый профессор Медико-хирургической академии своего коллегу. –
Никогда-с не слыхал-с, не знаю-с.
Но в русском царстве нельзя, бывало, прочесть и курса анатомии
при госпитале, не доведя об этом до сведения главы государства, и Н.
Ф. Арендт взялся испросить разрешение государя.
Оно было дано с тем, чтобы употреблять для демонстрации
трупы только тех больных, к которым при жизни не являлись никакие
родственники в больницу. Это, конечно, разумелось само собою.
Лекции мои продолжались недель шесть.
Слушателями были, кроме врачей Обуховской больницы, сам Н. Ф.
Арендт, не пропускавший, к моему удивлению, буквально ни одной
лекции, профессор Медико-хирургической академии Саломон, многие
практики-врачи. Обстановка была самая жалкая.
Покойницкая Обуховской больницы состояла из одной небольшой
комнаты, плохо вентилированной и довольно грязной. Освещение
состояло из нескольких сальных свечей. Слушателей набиралось всегда
более двадцати. Я днем изготовлял препараты, обыкновенно на
нескольких трупах, демонстрировал на них положение частей какойлибо области и тут же делал на другом трупе все операции,
производящиеся на этой области, с соблюдением требуемых
хирургическою анатомиею правил. Этот наглядный способ особливо
заинтересовал слушателей; он для всех них был нов, хотя почти все
слушали курсы и в заграничных университетах.
Из чистокровных русских врачей никто не являлся на мой курс. И я
читал по-немецки. Да в то время в с.-петербургских больницах между
ординаторами редко встречался русский: все были или петербургские,
или остзейские немцы. Да и откуда было взяться русским? Русские
студенты Медико-хирургической академии того времени
(единственного, как и теперь, высшего учебно-медицинского
учреждения) были почти все казеннокоштные, бедняки и поповичи;
окончив курс, они поступали тотчас на службу, в полки, уездные
города и т. п. В Петербурге же оставались только сыновья
петербургских обывателей, а из петербургских обывателей только
немцы посылали сыновей своих учиться в академию, и это были дети
докторов, чиновников, учителей, ремесленников, вообще из более
культурных классов.
И между практиками-врачами в С.-Петербурге того времени
нельзя было насчитать более дюжины известных русских имен,
включая сюда и имена некоторых профессоров-практиков Медикохирургической академии.
Время мое все уходило на посещение госпиталей и приготовления к
лекциям. Немало операций в госпиталях Обуховском и Марии
Магдалины было сделано мною в это время, и я, как это всегда
случается с молодыми хирургами, был слишком ревностным
оператором, чтобы отказываться от сомнительных и безнадежных
случаев. Меня, как и всякого молодого оператора, [занимал] не
столько сам случай, то есть сам больной, сколько акт операции, –
акт, несомненно, деятельного и энергичного пособия, но взятый
слишком отдельно от следствий.
Мне казалось в то время несправедливым и вредным для научного
прогресса судить о достоинстве и значении операции и хирургов по
числу счастливых, благополучных исходов и счастливых результатов.
Что делать, когда суждениям молодых людей суждено быть
иными и отличными от суждений зрелого возраста и стариков!
Несмотря на усиленную деятельность с раннего утра до поздней
ночи, меня не тяготила эта жизнь; мне жилось привольно в своем
элементе. Целое утро в госпиталях – операции и перевязки
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
оперированных, потом в покойницкой Обуховской больницы –
изготовление препаратов для вечерних лекций.
Лишь только темнело (в Петербурге зимою между 3–4 час[ами]),
бегу в трактир на углу Сенной и ем пироги с подливкой. Вечером, в 7, –
опять в покойницкую и там до 9; оттуда позовут куда-нибудь на чай,
и там до 12. Так изо дня в день.
Однажды кто-то из докторов (кажется, Задлер) пригласил меня
посетить большой сухопутный военный госпиталь на Выборгской. И
госпиталь, и в особенности заведовавший им главный доктор
представились мне чем-то фантастическим, из «Тысячи и одной
ночи».
Старое здание госпиталя показалось мне целым городом; тут
были и огромные каменные постройки, и деревянные дома, и домики,
занимавшие целые улицы, и все это было переполнено больными,
фельдшерами, служителями; по коридорам каменных зданий и из
одного дома в другой шмыгал беспрестанно этот многочисленный
персонал, носил, приносил, переносил, шумел, бранился.
Но главный curiosum был сам главный доктор. Откуда у нас
выкопали такое допотопное, нет, не допотопное, а просто
невозможное животное, каким представлялся мне доктор Флорио,
едва ли кто решит путем исторического дознания.
Мне известно было только, что Флорио, родом итальянец, принят
на русскую службу, вероятно, еще в 1812–1813 годах, любимец
баронета Виллье, действительный статский советник и кавалер.
Посторонние лица, входившие во время докторского визита в одну
из огромных палат сухопутного госпиталя, нередко могли быть
свидетелями следующей сцены.
Между рядами коек с больными идет задом наперед фельдшер,
немного останавливается перед каждою койкою и скороговоркою,
нараспев, рапортует название болезни и лекарство, в таком роде,
например: «Pleuritis – Tartarus emeticus gr. jjj, infus… Unc. sex; febris
catarrhalis – Sles ammoniaci drach. unam, decocti altheae unc. sex» и т.
п.
Обращенный лицом к лицу фельдшера (идущему, как сказано, задом
наперед) идет главный доктор; он держит в руке палку; на палке
надета его форменная фуражка; доктор вертит палкою, с которою
вертится и фуражка, ногою притопывает в такт и припевает
громким голосом с итальянским акцентом: «Сею, вею, Катерина!
Сею, вею, Катерина!»
При каждой встрече с ординаторами и с посторонними доктор
пускается в рассказы разных сальностей на ломаном русском языке, с
постоянным повторением крепкого русского словца.
К нам, новым посетителям, доктор Флорио был по-своему очень
любезен и беспрестанно старался выказать свои научные знания.
«C’est une fiиvre, une inflammation de la membrane gastro-
intestinale»
[407]
. Это «inflammation de la membrane gastro-intestinale»,
долженствовавшее свидетельствовать о принадлежности доктора
Флорио к бруссеистам, повторялось на каждом шагу, и на каждом
шагу слышалась ординация: «Venaesectio… ad libram unam
[408]
, десять
пиявиц».
Проходит мимо старик-ординатор, в мундире и без носа.
– Остановитесь! – кричит Флорио. – Вот рекомендую вам,
господа, – обращается он к нам, – статский советник Сим…; думает
еще жениться и уверен, что в первую ночь исполнит свои
обязанности; но это он, уверяю вас, напрасно так думает. А!
Кстати, вот и другой, как видите, молодой, красивый человек,
господин К…; этот ничего лучшего не знает, как проводить все время
в Большой Мещанской с прекрасным полом.
И все это скороговоркою на ломаном русском языке. Приходит в
женское отделение Флорио, подходит прямо к одной женщине,
солдатке.
– Что, еще не выздоровела? А? – и затем, обращаясь к палатному
дежурному (унтер-офицеру). – А зачем ты с нею ночью не спишь, а?..
Сейчас выздоровеет!
Ничего подобного я, верно, не увижу никогда и видел только раз в
жизни; поэтому и считаю необходимым сохранить воспоминание о
таком чуде-юде в моем дневнике.
Петербургский климат и мои занятия не преминули-таки
повлиять на мой организм. И я опять занемог, но, слава Богу, другою,
не рижскою, болезнью и ненадолго. Это была, наверное, потаенная
перемежающаяся лихорадка, продержавшая меня дня четыре в
постели.
И. Т. Спасский, навещавший меня с другими врачами во время
болезни, известил меня от министерства, что чрез неделю назначено
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
мне чтение пробной лекции в Академии наук; я должен был сам
выбрать тему. Я выбрал ринопластику; купил у парикмахера старый
болван из papier mвchй, отрезал у него нос, обтянул лоб куском старой
резиновой галоши и отправился с этим сокровищем в академическую
залу, чтобы демонстрировать ринопластику по индейскому способу,
модифицированному Диффенбахом.
Искусственный нос был выкроен мною из резины на лбу и пришит
lege artis
[409]
. Я цитировал мои случаи в Риге и Дерпте и ссылался на
Диффенбаха.
Впечатление, произведенное моею лекциею на молодых и старых
посетителей, было, по-видимому, различное. Молодые все отзывались
с большим сочувствием и похвалою; некоторые же из старых
отнеслись, как мне казалось, недоверчиво к сообщенным мною
фактам.
Решения из Дерпта о выборе меня в совете все еще не было. Я
начал терять терпение и написал к Мойеру. Мойер долго не отвечал, а
потом с обычною своею флегмою объявил мне, что «Gutes Ding will
Weile haben»
[410]
, и извещал, что скоро сам приедет в Петербург. Он
действительно вскоре приехал, но этим дело не ускорилось.
Уваровым Мойер остался очень недоволен, и, странно, почему-то
ему более пришелся по сердцу Ширинский-Шихматов
[411]
, тогдашний
директор департамента министерства народного просвещения.
Впоследствии я слышал, что и государь Николай Павлович был
очень доволен направлением Ширинского-Шихматова и за это сделал
его министром.
И Мойер сказал мне однажды в Петербурге, что Уваров «ist ein
Katzenschwanz, mann kann sich nicht auf ihn verlassen»
[412]
, a про
Ширинского сказал: «Das ist ein positiver Mann, er ist reel»
[413]
.
Прошло еще два месяца, и я начал уже бомбардировать Мойера
письмами, объявив ему, наконец, что решаюсь принять кафедру в
Харькове, предложенную мне через Арендта попечителем гр.
Головкиным.
Около этого времени (это было на масленице) разыгралась в
Петербурге известная катастрофа с балаганом Лемана; я побежал в
Обуховскую больницу, куда свезли до 150 обгорелых большею частию
уже трупов. Из них сделали выставку в покойницкой и на дворе
госпиталя для родственников погибших. Привезенные в больницу
живыми были в страшном виде. Ни прежде, ни после мне не
приходилось видеть у живых еще людей ожоги, достигшие такой
степени разрушения. Некоторые, с совершенно обуглившейся от огня
головою, жили еще по целым неделям. У некоторых вся голова, до
самой шеи, представляла громадный кусок угля; от него можно было
отнимать целые пласты обугленных тканей, и странно было
слышать голос и произносимые слова, выходившие из куска угля.
Между тем до меня доходили слухи, что выбор меня в совете был
бурею в стакане воды.
Против меня восстали преимущественно теологи. Говорили, что
дерптские богословы открыли какой-то закон первого основателя
Дерптского университета, Густава-Адольфа шведского, по которому
одни только протестанты могли быть профессорами университета.
Существовал ли такой закон или нет, Бог его знает; но при
Николае Павловиче на него нельзя было ссылаться. Это понимали,
вероятно, не хуже других и дерптские богословы.
Тем не менее, однако же, яблоко раздора было кинуто, и советские
споры длились до конца февраля [1836 года]. Наконец, в марте я
получил известие о моем избрании в экстраординарные профессоры.
Матушку и сестер я не решался перевезти из Москвы в Дерпт.
Такой переход, мне казалось, был бы для них впоследствии неприятен.
И язык, и нравы, и вся обстановка были слишком отличны, а мать и
сестры слишком стары, а главное, слишком москвички, чтобы
привыкнуть и освоиться.
Святую 1836 года я уже встречал в Дерпте. Незадолго до моего
прибытия прибыл туда и вновь назначенный из Петербурга
попечитель, гвардейский генерал-майор Крафтштрем. Я предстал
пред очами этого сына Марса и был им очень любезно принят. Он
приветствовал меня как первого русского, избранного университетом
в профессоры чисто научного предмета. До сих пор русские
профессоры в Дерпте избираемы были только для одного русского
языка, и то за неимением немцев, знакомых хорошо с русскою
литературою.
На этом указании, что я первый из русских и что этот первый
начнет служить во время попечительства его, Крафтштрема, все
это и было предметом нашего разговора в течение добрых получаса.
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Не надо было более получаса, чтобы узнать, какого духа новый
дерптский попечитель…
Очевидно, что, фронтовик до мозга костей, Крафтштрем вообще
как попечитель оказался не худым человеком; мог бы быть гораздо
хуже, поступив с седла на попечительство.
Он был поэтому и предметом постоянных насмешек, в виде
юмористических анекдотов, изобретавшихся на его счет студентами
и отчасти и профессорами. Мировоззрение Крафтштрема было
действительно невозможное. Наука в его воззрении была трех
сортов: полезная до известной степени, вредная, если не унять, то,
пожалуй, и очень вредная, и годная, и даже необходимая, для
препровождения времени и для забавы людей со средствами.
Вот как однажды Крафтштрем отнесся, с глазу на глаз, об
астрономии. Это было по дороге из Дерпта в Петербург;
Крафтштрем ехал вместе с профессором русского языка Росбергом, к
которому имел особое доверие в то время. Лунная, прекрасная ночь;
Росберг смотрит на луну, припоминает виденное им чрез рефрактор в
дерптской обсерватории и начинает объяснять Крафтштрему
виденные им горы и пропасти на луне.
Слушал, слушал его Крафтштрем, да потом и говорит:
– Послушайте, любезный друг, неужели вы верите всем этим
бредням?
– Как! – восклицает удивленный Росберг. – Да ведь это все
неоспоримые факты, дознанные наукою!
– Полноте, пожалуйста, – успокаивает Крафтштрем, – какие
там факты, когда никто еще не бывал на небе, и никто поэтому
ничего и знать не может.
Росберг, видя, что с научной стороны Крафтштрема не
проймешь, начал с другого бока.
– Да как же это, ваше превосходительство, стал бы сам государь
так заботиться о постройке Пулковской обсерватории и отпускать
такие громадные суммы, если бы он не был уверен, что астрономы
действительно сделали чрезвычайно важные открытия?
– Э, любезнейший! – заметил на это Крафтштрем. – Разве вы не
знаете, что у государей, как и у нас всех, есть свои забавы? У нас
небольшие, по средствам, а у царей, конечно, не по-нашему, дорогие.
Почему же и нашему царю не потешить себя громадною,
дорогостоящею обсерваториею?
Обстановка моя в Дерпте продолжалась недолго и обошлась мне
дешево. Рублей 200 за квартиру в четыре комнаты в год и по 10–12
рублей в месяц за стол. Можно было за стол платить и дороже, и я
это делал, но за увеличенную плату увеличивалось только количество
отпускаемой пищи, а не качество. Для прислуги явилась ко мне опять
моя добрая латышка Лена, прослужившая мне целых пять лет.
Вот я, наконец, профессор хирургии и теоретической, и
оперативной, и клинической. Один, нет другого.
Это значило, что я один должен был: 1) держать клинику и
поликлинику по малой мере 2Ѕ–3 часа в день; 2) читать полный курс
теоретической хирургии – 1 час в день; 3) оперативную хирургию и
упражнения на трупах – 1 час в день; 4) офтальмологию и глазную
клинику – 1 час в день; итого – 6 часов в день.
Но 6 часов почти никогда не хватало; клиника и поликлиника брали
гораздо более времени, и приходилось 8 час[ов] в день. Положив
столько же часов на отдых, оставалось еще от суток 8 час[ов], и
вот они-то, все эти 8 часов, и употреблялись на приготовления к
лекциям, на эксперименты над животными, на анатомические
исследования для задуманной мною монографии и, наконец, на
небольшую хирургическую практику в городе.
В течение пяти лет моей профессуры в Дерпте я издал:
1) хирургическую анатомию артериальных стволов и фасций (на
латинском и немецком);
2) два тома клинических анналов (на немецком);
3) монографию о перерезании ахиллесова сухожилия (на немецком).
И сверх этого – целый ряд опытов над живыми животными,
произведенных мною и под моим руководством, доставил материал
для нескольких диссертаций, изданных во время моей профессуры, а
именно:
1) о скручивании артерий;
2) о ранах кишок;
3) о пересаживании животных тканей в серозные полости;
4) о вхождении воздуха в венозную систему;
5) об ушибах и ранах головы.
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Соседние файлы в папке @xirurgi_2025