Философия. Практикум-3

вивая эту мысль, Хайдеггер выстроил в своем сознании образ оторванного от реального времени идеального мира, где люди живут в непосредственной близости к природе и друг к другу. Невозможно не узнать в рассуждениях Хайдеггера о необходимости мыслить подлинную человечность, из «непосредственной близости к бытию» – вечную романтическую утопию о поисках «утерянного рая».

Оппоненты Хайдеггера – представители религиозного экзистенциализма и персонализма, наоборот, всегда придавали основополагающее значение человеку, его моральному и экзистенциальному выбору. Человек не может быть просто проводником «голоса бытия», его «пастырем». Например, Ясперс считал деятельный разум важнейшим свойством экзистенции, ее помощником ей в разрешении конфликтных ситуаций своего времени. Кроме того, есть нечто, что превосходит индивидуальную экзистенцию по значимости, полагали Ясперс и Марсель: это абсолютное (божественное) бытие, благодаря которому человеческое бытие приобретает смысл. Именно остро ощущаемое человеком одиночество пододвигает его

ктому, чтобы в акте коммуникации перешагнуть свои границы, взаимодействуя как с другой экзистенцией, так и с абсолютным бытием.

Коммуникация – важнейшее понятие современной антропологии. Его широко используют как персоналисты, так и экзистенциалисты. Коммуникация (в чем солидарны Марсель, Ясперс, Шелер, Мунье и др.) предполагает диалогическую открытость экзистенции людям, Богу, миру, а также глубокое «общение в истине». Например, Марсель описывал человеческие отношения с помощью терминов «я» и «ты». Отношение

кчеловеку как к «он» не является подлинным; подлинным может быть только отношение к нему как к «ты». Отношение

кчеловеку как к «ты» прокладывает дорогу (в акте коммуникации) к Богу как к высшему «Ты», полагает Марсель. Ясперс развивал учение об экзистенциальной коммуникации, в которое вовлечено все его человеческое существо. Без Бога, полагал он, экзистенция становится бесплодным человеческим упрямством. Человек не создает себя в экзистенции по своему свободному выбору (как полагал Сартр), а, слушая ниспосланное свыше, преодолевает свою замкнутость.

Тексты для интерпретаций

Фичино, Марсилио

(1433–1499)

«Платоновская теология о бессмертии души»

<…> …Человек живет жизнью растений, поскольку, насыщаясь,

потворствует телу. Он живет жизнью животных, поскольку подвержен чувственным ощущениям. Он живет жизнью героев, поскольку исследует природу; жизнью демонов, поскольку предается математическим исчислениям; жизнью ангелов – так как вникает в божественные мистерии; жизнью бога – ибо все свершается божьей милостью. Каждая человеческая душа испытывает это. Человечество оказывается способным стать всем, жить всеми жизнями.

<…>

Пико делла Мирандола, Джованни

(1463–1494)

«Речь о достоинстве человека»

<…> …Уже всевышний Отец, Бог-творец создал по законам му-

дрости мировое обиталище, которое нам кажется августейшим храмом божества. Наднебесную сферу украсил разумом, небесные тела оживил вечными душами. Грязные и засоренные части нижнего мира заполнил разнородной массой животных. Но, закончив творение, пожелал мастер, чтобы был кто-то, кто оценил бы смысл такой большой работы, любил бы ее красоту, восхищался ее размахом. Поэтому, завершив все дела, как свидетельствуют Моисей и Тимей, задумал, наконец, сотворить человека. Но не было ничего ни в прообразах, откуда творец произвел бы

зывают сомнений, но, вместе с тем, и не имеют иной опоры, как только морщины и седина давно укоренившихся представлений. Сорвав с подобных вещей эту личину и сопоставив их с истиной и разумом, такой человек почувствует, что, хотя прежние суждения его и полетели кувырком, все же почва под ногами у него стала тверже.

Вполне вероятно, что вера в чудеса, видения, колдовство и иные необыкновенные вещи имеет своим источником главным образом воображение, воздействующее с особой силой на души людей простых и невежественных. Если чудеса и существуют, то только потому, что мы недостаточно знаем природу, а вовсе не потому, что это ей свойственно.

<…>

«Опыты». Т. 2

<…> …Каких только наших способностей нельзя найти в действи-

ях животных! Существует ли более благоустроенное общество,

сболее разнообразным распределением труда и обязанностей,

сболее твердым распорядком, чем у пчел? Можно ли предста-

вить себе, чтобы это столь налаженное распределение труда и обязанностей совершалось без участия разума, без понимания?.. Все сказанное мною должно подтвердить сходство между положением человека и животных, связав человека со всей осталь-

ной массой живых существ. Человек не выше и не ниже других.

…Человек во всем и везде – набор пестрых лоскутьев… Даже лучшее, что есть во мне, окрашено известным оттенком порочности. Глубокая радость заключает в себе больше суровости, чем веселья, крайнее и глубокое удовлетворение – больше успокоения, чем удовольствия.

<…>

«Опыты». Т. 3

<…>

Начинаешь ненавидеть все правдоподобное, когда его выдают за нечто непоколебимое… Гордость тех, кто приписывает человеческому разуму способность познавать все, заставляла других,

вызывая в них досаду и дух противоречия, проникнуться убеждением, что разум совершенно бессилен.

В начале всяческой философии лежит удивление, ее развитием является исследование, ее концом – незнание. Надо сказать, что существует незнание, полное силы и благородства, в мужестве и чести ничем не уступающее знанию; незнание, для постижения которого надо ничуть не меньше знания, чем для права называться знающим.

<…>

Кьеркегор, Сёрен

(1813–1855)

«Или – или»

<…> …Что такое поэт? Несчастный человек, носящий в душе

тяжкие муки, с устами, так созданными, что крики и стоны, прорываясь через них, звучат как прекрасная музыка… и люди толпятся вокруг поэта и говорят ему: «Пой скорее снова», иначе говоря, пусть новые страдания мучают твою душу, лишь бы уста оставались прежними, потому что вопль пугал бы вас, а музыка приятна. К ним присоединяются и критики: это верно, так

идолжно было быть по правилам эстетики.

…Не раз говорил я тебе и вновь повторяю, вернее, восклицаю: выбор необходим, решайся: «или – или».

Главная задача человека не в обогащении своего ума различ-

ными познаниями, но в воспитании и совершенствовании своей личности, своего Я.

Выбор сам по себе имеет решающее значение для внутрен-

него содержания личности: делая выбор, она вся наполняется выбранным; если же она не выбирает, то чахнет и гибнет. Одну минуту может еще казаться, что выбираемое может еще оставаться как бы вне самого выбирающего, что душа последнего сама по себе не имеет никакого отношения к предмету выбора и может оставаться индифферентной к нему. Минута эта, однако, может существовать лишь в отвлеченном смысле, как мо-

мент мышления, а не реальной действительности; поэтому, чем дольше останавливаешься перед ней, тем меньше она в строгом смысле существует. Выбираемое находится в самой тесной связи с выбирающим, и в то же время, когда перед человеком стоит жизненная дилемма «или – или», самая жизнь продолжает ведь увлекать его по своему течению, так что, чем больше он будет медлить с решением вопроса о выборе, тем труднее и сложнее становится этот последний несмотря на неустанную деятель-

ность мышления, посредством которого человек надеется яснее и определеннее разграничить понятия, разделенные «или – или». Смотря на эти слова с такой точки зрения, нелегко впасть в искушение шутить ими: в этом именно случае видно, что внутреннее движение личности не оставляет времени на эксперименты мысли, что личность непрерывно и неудержимо стремится вперед, закладывая по пути основания то тому, то другому, и что вследствие этого выбор становится все труднее и труднее – придется ведь разрушать ранее заложенные основания.

Строго говоря, всюду, где только речь идет о выборе, там выдвигаются и этические вопросы, и единственный абсолютный выбор, это выбор между добром и злом, благодаря которому человек разом вступает в область этики. Выбор же эстетика или совершается непосредственно и потому не выбор, или теряется во множестве предметов выбора.

<…>

Бердяев, Николай Александрович

(1874–1948)

«О рабстве и свободе человека. Опыт персоналистической философии»

<…>

Человек есть загадка в мире, и величайшая, может быть, загадка. Человек есть загадка не как животное и не как существо социальное, не как часть природы и общества, а как личность,

именно как личность. Весь мир ничто по сравнению с личностью, с единственным лицом человека, с единственной его судь-

бой. Человек переживает агонию, и он хочет знать, кто он, откуда он пришел и куда он идет. Еще в Греции человек хотел познать самого себя и в этом видел разгадку бытия, источник философского познания. Человек может познавать себя сверху и снизу, из своего света, из божественного в себе начала и познавать из своей тьмы, из стихийно-подсознательного и демонического в себе начала. И он может это делать потому, что он двойственное и противоречивое существо, существо в высшей степени поляризованное, богоподобное и звероподобное, высокое и низкое, свободное и рабье, способное к подъему и к падению, к великой любви и к великой жестокости и беспредельному эгоизму. Достоевский, Киркегардт (Кьеркегор – примеч. сост.), Ницше увидели с особенной остротой в человеке трагическое начало

ипротиворечивость его природы. Раньше Паскаль лучше всех выразил эту двойственность человека. Другие смотрели на человека снизу и открывали в нем низшие стихийные начала, печать его «падшести». Как падшее существо, детерминированное стихийными силами, он казался движущимся исключительно экономическими интересами, подсознательными сексуальными влечениями, заботой. Но потребность в страдании и мучительстве у Достоевского, ужас и отчаяние у Киркегардта, воля к могуществу и жестокость у Ницше тоже свидетельствуют о том, что человек есть существо падшее, но мучающееся этой падшестью

ижелающее ее преодолеть. Именно сознание личности в человеке говорит о его высшей природе и высшем призвании. Если бы человек не был личностью, хотя бы невыявленной или задавленной, хотя бы пораженной болезнью, хотя бы существующей лишь в потенции или возможности, то он был бы подобен другим вещам мира и в нем не было бы ничего необычайного. Но личность в человеке свидетельствует о том, что мир не самодостаточен, что он может быть преодолен и превзойден. Личность ни на что другое в мире не походит, ни с чем не может быть сопоставляема и сравниваема. Когда личность вступает в мир, единственная и неповторимая личность, то мировой процесс прерывается и принужден изменить свой ход, хотя бы внешне это не было заметно. Личность не вмещается в непрерывный, сплошной процесс мировой жизни, она не может быть моментом или элементом эволюции мира. Существование личности предполагает прерывность, не объяснимо никакой непрерывно-

стью. Человек, которого только и знает биология и социология, человек, как существо природное и социальное, есть порождение мира и происходящих в мире процессов. Но личность, человек как личность, не есть дитя мира, он иного происхождения. И это делает человека загадкой. Личность есть прорыв, разрыв в этом мире, внесение новизны. Личность не есть природа, она не принадлежит к объективной, природной иерархии, как соподчиненная ему часть. И потому, как мы увидим, ложен персонализм иерархический. Человек есть личность не по природе, а по духу. По природе он лишь индивидуум. Личность не есть монада, входящая в иерархию монад, и ей соподчиненная. Личность есть микрокосм, целый универсум. Только личность и может вмещать универсальное содержание, быть потенциальной вселенной в индивидуальной форме. Это универсальное содержание не доступно никаким другим реальностям природного или исторического мира, всегда характеризуемым как часть. Личность не есть часть и не может быть частью в отношении к ка- кому-либо целому, хотя бы огромному целому, всему миру. Это есть существенный принцип личности, ее тайна. Поскольку эмпирический человек входит как часть в какое-либо социальное и природное целое, он это делает не как личность и личность его остается вне этого подчинения части целому. У Лейбница… монада есть простая субстанция, входящая в сложное образование. Монада замкнута, закрыта, не имеет окон и дверей. Для личности же раскрывается бесконечность, она входит в бесконечность и впускает в себя бесконечность, в своем самораскрытии она устремлена к бесконечному содержанию. И вместе с тем личность предполагает форму и границу, она не смешивается с окружающим миром и не растворяется в нем. Личность есть универсум в индивидуально-неповторимой форме. Она есть соединение универсально-бесконечного и индивидуально-особого. В этом кажущаяся противоречивость существования личности. Личное в человеке есть как раз то, что в нем не общее с другими, но в этом «не общем» заключена потенция универсального. Понимание человеческой личности как микрокосма противоположно пониманию органически-иерархическому, которое превращает человека в подчиненную часть целого, общего, универсального. Но личность не есть часть универсума, универсум есть часть личности, ее качества. Таков парадокс персонализма. Лич-

ность нельзя мыслить как субстанцию, это было бы натуралистическое мышление о личности. Личность не может рассматриваться как объект, как один из объектов в ряду других объектов мира. Так хотят познавать человека антропологические науки, биология, психология, социология. Так познается человек частично, но не тайна человека как личности, как экзистенциального центра мира. Личность познается лишь как субъект, в бесконечной субъективности, в которой скрыта тайна существования.

<…>

«Смысл творчества (опыт оправдания человека)»

<…>

Культура подошла к глубочайшему внутреннему кризису. Все линии культуры доходят до предельных концов и выходят из дифференцированных ценностей. Основная проблема девятнадцатого и двадцатого веков – проблема отношения творчества (культуры) к жизни (бытию). На вершинах культуры мучит человека противоположность между тем, чтобы создавать что-то, и тем, чтобы быть чем-то. Гении творили, но недостаточно были; святые были, но мало творили. Творчество рождалось из несовершенства и недостатка. Слишком совершенные перестают творить.

Творчество антагонистично, с одной стороны, совершенству человека, с другой – совершенству культуры. Творчество в тисках, оно задавлено взаимовраждебными устремлениями – устремлением к совершенству души и устремлением к совершенству культурной ценности. Творчество не есть самосозидание и самосовершенствование в смысле йоги, христианской святости или толстовства, не есть и созидание культурных ценностей в «науках и искусствах». Творчество религиозное проходит через жертву и собственным совершенством, и совершенством культуры во имя создания нового бытия, продолжения дела Божьего творения.

Культура по глубочайшей своей сущности и по религиозному своему смыслу есть великая неудача. Философия и наука есть неудача в творческом познании истины; искусство и литература – неудача в творчестве красоты; семья и половая жизнь – неудача в творчестве любви; мораль и право – неудача в твор-

честве человеческих отношений; хозяйство и техника – неудача

втворческой власти человека над природой. Культура во всех ее проявлениях есть неудача творчества, есть невозможность достигнуть творческого преображения бытия. Культура кристаллизует человеческие неудачи. Все достижения культуры – символические, а не реалистические. В культуре достигается не познание, а символы познания, не красота, а символы красоты, не любовь, а символы любви, не соединение людей, а символы соединений, не власть над природой, а символы власти. Культура так же символична, как и породивший ее культ. Культ – религиозная неудача, неудача в богообщении. Культ был лишь символическим выражением последних тайн. Церковь в своих видимых воплощениях имеет культурную природу и разделяет судьбу культуры и все ее трагические неудачи. Культ – религиозный исток культуры и сообщал ей свой символизм. И все великое

вкультуре было символически-культовое.

<…>

«Самопознание.

Опыт философской автобиографии»

<…>

Своеобразие моего философского типа прежде всего в том, что я положил в основание философии не бытие, а свободу. В такой радикальной форме этого, кажется, не делал ни один философ. В свободе скрыта тайна мира. Бог захотел свободы,

иотсюда произошла трагедия мира. Свобода в начале и свобода в конце. В сущности, я всю жизнь пишу философию свободы, стараясь ее усовершенствовать и дополнить. У меня есть основное убеждение, что Бог присутствует лишь в свободе и действует лишь через свободу. Лишь свобода должна быть сакрализирована, все же ложные сакрализации, наполняющие историю, должны быть десакрализованы. Я сознаю себя прежде всего эмансипатором, и я сочувствую всякой эмансипации. Я изначально любил свободу и мечтал о чуде свободы еще во втором классе кадетского корпуса. Я никогда не мог вынести никакой зависимости.

…Моя философская мысль была борьбой за освобождение,

ия всегда верил в освобождающий характер философского знания. В этом я не сходился в моим другом Л. Шестовым. Фило-