Филологическая наука в условиях диверсификации образования. Материалы VI Всероссийской научно-практической конференции (23 октября 2015 года)

Таким образом, сбор языкового материала требует хорошего знания языковых особенностей носителей диалекта, особенностей жизни сельских жителей, умения находить интересные темы для бесед с информантами,

только в этом случае общение с информантами будет носить непринужденный характер. Кроме того, необходимо хорошо понимать психологическое состояние респондента и только тогда можно получить языковой материал, в котором, как в нашем случае, нашли отражение фонетические, грамматические и лексические явления диалектной речи.

Приложение 1

Табани Табани – это как блины, только потолще. И готовятся, как блины,

только тесто гуще делать надо. Я делаю их так: беру два яйца, взбиваю их,

добавляю немного соды, сахара и соли. Потом наливаю туда кефира. Снова перемешиваю. Просеиваю муку, ну, чтобы она была полна воздуха и тесто было более густым и воздушным, и добавляю её к яйцам. Перемешиваю.

Тесто должно стать, как густая сметана. А жарю табани-то только в русской печке. Так они вкуснее и румянее получаются. Наливаешь тесто на чугунную сковороду, ждешь, когда тесто затягиваться станет, берешь деревянную ложку и переворачиваешь табань. Так все табани и надо готовить. И не забывай, что табани лучше готовить в русской печи. Так они румяные-румяные получаются.

Запись 2015 г.

Широбокова Г.П., 1936 г.р.,

образование – среднее специальное,

национальность – удмуртка

81

Приложение 2

Сенокос У нас в деревне голов тридцать скота осталось-то. Тридцать коров

всего да один бычок! Таркторов да мотоклоков в деревне-то становится все больше, а поголовье скота все падает. Народ стал лениться что-то руками делать. Сено косить вручную никто не хочет. Огороды только маленькие свои руками косят, на полях сено пропадает. Недавно было ходили за ягодами в лес, а они уже растут на поле, которое было раньше косили. На полях сено гниёт неубранное.

Раньше с сенокоса, как с праздника было домой шли-то. Соседи соседям помогали траву-то убирать, хотя у самих еще не заготовлено было. Они знали, что соседи помогут им до дождей вовремя сено убрать.

И так всей улицей помогали друг другу. Это сейчас у многих тракторов развелось, а раньше на лошадках сено-то возили было. Это сейчас привести воз сена стоит тысячу рублей. А раньше лошадку накормишь да ее хозяина, и считай вы в расчете.

Запись 2015 г.

Вахрушев С.А., 1941 г.р.,

образование – среднее,

национальность – удмурт

Библиографический список

1.Программа собирания сведений для лексического атласа русских народных говоров: научно-методическое пособие. – С-Пб.: изд-во ИЛИ РАН, 1994.

2.Мартьянова, В.Н. Хрестоматия по русской диалектологии /

В.Н. Мартьянова, А.О. Семакина, С.В Шепелева. – Глазов, 2014.

3. Иванова, М.Г. Истоки удмуртского народа / М.Г. Иванова. –

Ижевск: Удмуртия, 1994.

82

УДК 82(100)(091)

К ВОПРОСУ О КОМПОЗИЦИИ РОМАНА

А. КАМЮ «ПОСТОРОННИЙ»

Е.А. Неживая

ФГБОУ ВПО «Амурский гуманитарно-педагогический государственный университет», г. Комсомольск-на-Амуре

В литературе модернизма построение художественного произведения имеет важнейшее значение, поскольку форма у писателей данного направления обретает повышенную способность генерировать определенное содержание. Поэтому связь между смыслом и композиционной структурой модернистского текста является предметом постоянного интереса критиков. Интерпретация этой связи позволяет углубить представления читателей о конкретных художественных текстах и творчестве автора в целом. К таким произведениям принадлежит роман лауреата Нобелевской премии по литературе 1957 года – французского писателя и философа А. Камю «Посторонний» (1942 г.).

К наиболее известным высказываниям критиков о композиции упомянутого сочинения А. Камю относятся работа Ж.-П. Сартра

«Объяснение «Постороннего» [4], монография и статьи С. Великовского

[1] и методическое пособие для студентов М.Б. Ладыгина [3].

Перечисленные авторы так или иначе в качестве главной композиционной особенности произведения называют принцип зеркальности.

По мысли Сартра, из рассуждений «Мифа о Сизифе» Камю следует,

что абсурд – это разлад, разрыв, значит и «Посторонний» – это роман о разрыве, о разладе, об отчуждении» [4, 5]. Именно эта посылка определяет его искусную конструкцию: читатель вначале оказывается лицом к лицу с

«реальностью как таковой», а затем обнаруживает ее в форме,

83

трансформированной человеческим сознанием. Основная функция приема зеркальной игры, лежащего в основе конструкции романа Камю, по мнению Сартра, состоит в том, чтобы обнажить «несоответствие между умозаключениями прокурора и подлинными обстоятельствами убийства»

[4, 5]. Читатель должен прийти к выводу: правосудие абсурдно, так как «не способно не только понять, но даже приблизиться к смыслу поступков,

которые оно намеревается осудить», ведь для этого нужно установить контакт с реальностью, но прокурор «располагает только словами и понятиями», следовательно, с помощью слов описывается мир,

существующий до слов. Причем описывается не только героем, но и самим автором произведения.

Тридцать лет спустя впервые в монографии «Грани несчастного сознания: Театр, проза, философская эссеистика А. Камю» (1973 г.), а

затем в послесловии к изданию прозы Камю советский литературовед С. Великовский отмечает относительную зеркальность двух частей и неоднозначность трактовки эпизодов жизни Мерсо в первой и второй частях [1]. Вслед за С. Великовским, М.Б. Ладыгин говорит о принципе

«зеркальности» в произведении А. Камю, который приводит к подмене принципа субъективности/объективности повествования, что, в свою очередь, по мнению исследователя, определяет замену частного уголовного конфликта героя с обществом философско-этическим конфликтом человека с миром.

Рассматривая хрестоматийные философские рассуждения по поводу и вокруг «Постороннего», М. Свердлов, как и предшественники,

упоминает о разрыве между частями и «эффекте зеркала», лежащем в основе композиции «Постороннего». Разбирая эпизод суда, он делает вывод о том, что зеркальность «не частный случай, а закон прозы Камю» [5, 13]. Однако работа М. Свердлова важна для нас прежде всего потому, что он фактически первым указывает на принципиальную

84

значимость каждого эпизода. В частности, исследователь пишет: «За каждой «ненужной» подробностью в тексте, за каждым «лишним» эпизодом стоит у Камю философский тезис – конечно, «абсурдный». <…>

Поэтому чем менее ясным представляется читателю значение эпизода, тем он важнее для автора» [5]. Так, исследователь рассматривает некоторые из них и пытается определить их функциональность в тексте Камю.

На наш взгляд, далеко не все значимые эпизоды попали в фокус внимания критика, поэтому существует необходимость дальнейшего исследования их роли в композиционной структуре произведения французского писателя. Рассмотрим некоторые «вставные» эпизоды и попытаемся определить их значение в произведении А. Камю.

Первый вставной эпизод – это история о чехе (часть 2, глава 2), с

которой герой знакомится в тюрьме: «Однажды я нашел на нарах под соломенным тюфяком прилипший к нему обрывок старой газеты… <…> Я

перечитал эту историю, наверно, тысячу раз. С одной стороны, она была неправдоподобна. С другой – вполне естественна. По-моему, этот человек в какой-то мере заслужил свою участь. Никогда не надо притворяться» [2].

Значимость этого эпизода в художественном целом философского романа Камю велика, поскольку он наиболее наглядно обнажает скрытую в произведении концепцию героя и концепцию мира. Очевидно, что этот вставной эпизод занимает принципиальное место в зеркальной игре,

поскольку благодаря ему в тексте возникает удвоение и параллелизм трех ситуаций. Во-первых, взаимодействие матери и чеха выступает параллелью взаимоотношений Мерсо с матерью: они свидетельствуют о тотальном одиночестве героев, об отсутствии подлинных связей между близкими людьми. Автор моделирует достаточно условную ситуацию для подтверждения экзистенциалистского тезиса: родственные и прочие связи между людьми – это иллюзия. Таким образом, история о чехе выполняет в

85

романе Камю стилистическую функцию усиления, аналогии: чех – своего рода двойник главного героя. Однако здесь можно говорить одновременно и о контрасте: Мерсо и мать живут рядом, а мать и чех давно не виделись.

Кроме того, притворство чеха противопоставлено автором правдивости Мерсо. В то же время мы видим параллелизм финала обеих историй:

разная линия поведения (один обманывает, другой патологически честен)

привела героев к одному и тому же результату – смерти. Таким образом,

можно говорить и об идейной функции эпизода, который становится своеобразной иллюстрацией тезиса экзистенциалистов об абсурде мира.

В-третьих, благодаря включению в повествование истории о чехе, в тексте возникает еще одно сопоставление-противопоставление двух ситуаций:

мать убивает сына, Мерсо убивает араба. Действия одинаковы, но и мотивы поступка героев, и последствия этого поступка абсолютно различны: мать убивает сына с корыстными целями и впоследствии мучается угрызениями совести, тогда как у Мерсо нет никакого мотива,

который можно было бы предъявить следствию, и всякие угрызения совести отсутствуют. На наш взгляд, такое имплицитное столкновение позиций героев помогает автору, во-первых, показать отличие своего героя: это экзистенциальный герой, абсурдный человек, свободный от подпорок современного общества в виде морали и этики; во-вторых,

внушить читателю любимую экзистенциалистами мысль: мораль, религия не более, чем иллюзии.

Благодаря этой «вставной истории», автор настойчиво предлагает читателю экзистенциалистские идеи: 1) тотальная разобщенность людей,

каждый бытийно одинок, не существует никаких связей даже между близкими людьми (у матери при встрече с сыном не возникло никакого чувства); 2) любая, даже самая незначительная и «благая» ложь может привести человечество к ужасающим последствиям (ложные авторитеты,

86

опоры, за которыми пытается спрятаться человек, «алиби» неподлинного существования); 3) каждый человек в ответе за свой поступок перед человечеством (проблема ответственности).

Интересно отметить, что в произведении устанавливаются сложные семантические связи между каждой деталью, даже самыми незначительными подробностями текста. Так, убийство сына-чеха в газете,

обрывок которой находит Мерсо, перекликается с сообщением о деле отцеубийцы (на суде газетчики говорят о том, что раздули дело Мерсо и еще одного отцеубийцы) и еще одним значимым «вставным» эпизодом – историей об отце, которую главный герой слышал от матери.

В произведении возникает определенный семантический ряд: отец Мерсо,

который наблюдает казнь убийцы, – Мерсо, убивающий араба, – убитый матерью сын – отцеубийца, которого судят вместе с Мерсо.

Не менее значима и «вставная история» в финале произведения (часть

2, глава 5) – рассказ матери об отце героя, наблюдающем казнь убийцы.

После приговора герой совершенно иначе воспринимает поведение отца,

которого он совсем не знал: «Как же я раньше не соображал, – нет на свете ничего важнее смертной казни, в известном смысле только она и заслуживает внимания! Если я когда-нибудь выйду из тюрьмы, всегда буду смотреть, как казнят» [2]. То есть казнь – напоминание нам, что нет будущего, есть только настоящее, краткий миг. Именно этот эпизод становится последней точкой в становлении экзистенции, позволяет герою возвыситься до уровня личности. Адекватное осознание феномена смерти,

по М. Хайдеггеру, – условие перехода к подлинному (а не безличному)

модусу существования человека. Мерсо чувствует, что единственное, что у него осталось – это свобода смерти, вознаграждающая за скорбь жизни

(в дефиниции М. Хайдеггера «свобода к смерти» – Freiheit zum Tode), и

отказывается от помилования.

87

Таким образом, «вставные истории» в философской повести А. Камю являются важнейшим элементом зеркальной конструкции произведения, позволяют автору выразить концепцию абсурдного человека и абсурдного мира, артикулировать ведущие положения экзистенциализма.

Библиографический список

1.Великовский, С. «Проклятые вопросы» Камю / С. Великовский // Камю А. Избранные произведения / посл. С. Великовского. – М.: Панорама, 1993. – С. 421 – 447.

2.Камю, А. Посторонний: повесть / А. Камю // Камю А. Избранные произведения / посл. С. Великовского. – М.: Панорама, 1993.

3.Ладыгин, М.Б. Практическое занятие по теме: Идейное и

художественное своеобразие повести А. Камю «Посторонний» / М.Б. Ладыгин // Практические занятия по зарубежной литературе: учеб. пособие для студентов пед. ин-тов по спец. № 2101 «Рус. яз. и лит.» / под ред. Н.П. Михальской и Б.И. Пуришева. – М.: Просвещение, 1981. – С. 211 – 217.

4.Сартр, Ж.-П. Объяснение «Постороннего» / пер. с фр. Л. Андреева

иГ. Косикова / Ж.-П. Сартр // Называть вещи своими именами. Программные выступления мастеров западноевропейской литературы XX века / ред. Л.Г. Андреев. – М.: Прогресс, 1986 // http://noblit.ru/node/1131.

5.Свердлов, М.А. Камю: абсурд и двусмысленность / М. Свердлов //

Литература (приложение к газете «1 сентября»). – 2000. – № 8. – С.

14 – 15 // http://lit.1september.ru/article.php?ID=200000801.

88

УДК 82-1

РЕЛИГИОЗНЫЕ ОБРАЗЫ И МОТИВЫ В ПОЭЗИИ РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА:

РЕЦЕПЦИЯ ТРАДИЦИЙ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

И.Р. Санникова

ФГБОУ ВПО «Амурский гуманитарно-педагогический государственный университет», г. Комсомольск-на-Амуре

Русская эмиграция на Дальнем Востоке имела характер духовной миссии, главная цель которой – сохранить традиции русской культуры и продолжить активную творческую деятельность для дальнейшего духовного развития России. Развивался культ пушкинской традиции,

символизирующей для поэтов зарубежья образец подлинного искусства.

Особое место в жизни и мировоззрении эмигрантов занимала церковь,

религия, вера в Бога, т.к. именно христианство ассоциировалось с дореволюционной Россией. Повышенный интерес к религии проявился еще в Серебряном веке, свое продолжение он нашел и в русской эмиграции дальневосточного зарубежья.

Вслед за эмигрантами «первой» волны литераторы русского Китая прикладывали все усилия для сохранения национальной культуры. Именно поэтому в рассмотрении вопроса «Россия – Запад» доминирует принцип самодостаточности русской культуры, построенной на православных ценностях.

Лирический герой русских эмигрантов в Китае не просит у Бога ни богатств, ни славы, он стремится к спокойной, тихой, естественной по законам бытия жизни: Дай, Боже, ровный путь и тихий свет – / Спокойнее житья для сердца нет [5].

89

Трудности не страшат героя, ведь они приближают его к Богу и Вечной Истине. Так, в «Откровении» Елены Недельской героиня в храме природы осеняет себя крестом и верует в то, что ее коснется на мгновение

/ Дух чистый – светлый серафим, ведь именно тогда придет истинное понимание бытия, осознание страдания как блага, несущего человеку опыт богообщения:

И я пойму душой измученной,

Что жизни тягостная жуть,

Что тусклые ее излучины – Лишь к Вечному недолгий путь [5].

Иногда лирический субъект, размышляя о сущности бытия,

приходит к мысли о том, что «Бог – это Вселенная». Подобные космогонические мотивы, на наш взгляд, вписываются в религиозно-

философскую идею русского космизма, которая была достаточно популярной в литературе конца XIX – начала XX века. Поэтому можно говорить о преемственности художественно-эстетических традиций Серебряного века в поэзии дальневосточного зарубежья.

Православная идея божественности бытия приносит лирическому герою душевное умиротворение: он понимает, что земные страдания не вечны, и только Бог, церковь, молитва остаются нетленными:

Все – суета сует, все только обольщенье… Лишь в Вечной Книге смысл вечен строк,

Лишь звук молитв и вечен, и глубок [5].

…Гроза и буря – на мгновенье,

Лишь в тихом дуновенье – Бог [1].

Рассматривая православную религию как особое явление в истории России и в русской культуре, поэты дальневосточного зарубежья не мыслят возрождение страны без возвращения ее к христианству, так как в их представлении религия – один из главных факторов в выборе путей

90