Филологическая наука в условиях диверсификации образования. Материалы VI Всероссийской научно-практической конференции (23 октября 2015 года)

всякий носитель языка, лингвист не обязательно должен производить анализ текста, чтобы определить принадлежность слова к той или иной части речи: он как бы ощущает, что данное слово глагол, а не существительное или прилагательное <…> Но обычный носитель языка этим удовлетворяется; лингвист же начинает подыскивать «научное» обоснование подобному «ощущению», хотя единственным аргументом,

которым он здесь, в сущности, пользуется, является его собственная интуиция» [7]. При этом «<…> всегда остается доля сомнения в том,

насколько та языковая система, которая представлена в уже опубликованных грамматиках, соответствует реальной «картине мира»,

запечатленной в сознании языкового коллектива» [8].

На наш взгляд, знания о языке в научных грамматиках и метаязыковом сознании на сегодняшний день существенно различаются:

ученые изучали язык с позиции «научной лингвистики», не обращаясь к знаниям о языке в обыденном сознании носителей, поскольку считали такие знания несерьезными, наивными.

Бесспорно, изучение языка с позиции теоретического сознания необходимо, так как это позволяет сохранять язык, структурировать,

описывать, изучать его, но теоретическое сознание не должно, а по существу и не может препятствовать формированию знаний о языке в обыденном сознании носителей, при этом нужно помнить, что язык развивается благодаря функциональной деятельности речи,

проистекающей именно из обыденного сознания. Возможно, по этой причине в последние годы А.В. Бондарко предлагает совершить «переход от изучения системы к изучению среды» [8], то есть от профессионального метаязыкового сознания к обыденному.

Обыденное метаязыковое сознание у человека начинает формироваться с рождения, со временем оно пополняется новыми

41

знаниями о языке (в школе, в вузе), как правило, не носящими систематического характера [2]. Следовательно, человек воспринимает язык, в том числе и грамматические категории, через призму своего обыденного метаязыкового сознания, через призму своих сложившихся представлений о языке. Нужно отметить, что такое знание у части людей может совпадать, а может существенно различаться.

Библиографический список

1.Вачаспати, Мишра Ньяя – варттика – тат – парьятика (фрагмент) / Мишра Вачаспати // Вопросы философии. – 2006. – № 8. – С. 113 – 127.

2.Вепрева, И.Т. Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху /

И.Т. Вепрева. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2005.

3.Всемирная энциклопедия: Философия. – М., 2001.

4.Выготский, Л.С. Психология развития человека / Л.С. Выготский.

–М.: Эксмо, 2005.

5.Голев, Н.Д. Обыденное метаязыковое сознание – онтологический и гносеологический феномен / Н.Д. Голев // Обыденное метаязыковое сознание: онтологические и гносеологические аспекты. – Кемерово; Барнаул, 2009 // http://rudocs.exdat.com/ docs/index-391405.html.

6.Голев, Н.Д. Обыденное метаязыковое сознание и языковое строительство / Н.Д. Голев // Обыденное метаязыковое сознание: онтологические и гносеологические аспекты. – Кемерово; Барнаул, 2009 //

http://rudocs.exdat.com/docs/index-391405.html.

7.Леонтьев, А.Н. О путях исследования восприятия / А.Н. Леонтьев // Восприятие и деятельность. – М.: Изд-во МГУ, 1976. – С. 3 – 27.

8.Лурия, А.Р. Лекции по общей психологии / А.Р. Лурия. – М., 2007.

42

9. Обыденное метаязыковое сознание: онтологические и гносео-

логические аспекты: в 3 ч. – ч. 3 / Н.Д. Голев, Л.Г. Ким, Е.В. Кишина

идр. – Кемерово: КемГУ, 2010.

10.Стернин, И.А. Коммуникативное и когнитивное сознание /

И.А. Стернин // С любовью к языку. – М.; Воронеж, 2002. – С. 44 – 51 //

http://www.philology.ru/ linguistics1/sternin-02a.htm.

11.Уорф, Б.Л. Наука и языкознание / Б.Л. Уорф // Новое в лингвистике. – М.: Иностранная литература, 1960. – С. 169 – 182.

12.Щерба, Л.В. О частях речи в русском языке / Л.В. Щерба. –

М., 1957.

УДК 821.161.1

РОЛЬ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ДЕТАЛИ В ПРОЗЕ С.С. ШИЛОВА

В.С. Дикая, Т.Е. Смыковская

ФГБОУ ВПО «Благовещенский государственный педагогический университет», г. Благовещенск

Деталь в литературном произведении – явление предметно-

художественного, образного мира, его «кирпичик» и минимальная

«единица измерения». В «маленьких деталях», как замечает Б. Эйхенбаум в своей известной статье «Как сделана “Шинель” Гоголя», в полной мере проявляется безудержность индивидуализации образа, с одной стороны, и

тяготение к широчайшей типической значимости, обобщающей системности, моделирующей характерности, с другой [5].

Предметная деталь занимает важное место в произведениях амурского писателя и революционера С.С. Шилова (1885 – 1954 гг.).

43

В произведениях она фокусирует внимание на том, что прозаику представляется наиболее важным, характерным в человеке, в окружающем его мире.

Прежде всего деталь имеет сюжетообразующее значение, она присутствует в завязке и развязке шиловских произведений. К такой детали относится пакет с приказом, встречающийся в повести «Таёжная быль» (1925 – 1939 гг.). Именно он даёт толчок к сюжетному развитию.

Пакет партизан Артём Сохатый отдал белогвардейцу Савке, так как принял его за «своего». Артём надеялся, что тот поможет вылезти из ямы и добраться «в отряд Деда». Однако Савка оказался «беляком», поэтому приказ достался врагу. Выбравшись, Сохатый один, без оружия и лошади,

бродил по тайге: Только теперь <…> он понял, что такое тайга. Только теперь, на двадцать третьем году своей жизни, познал Сохатый, что такое настоящий страх [4]. Развязка наступает в тот момент, когда Артём обнаруживает дорогу к четвёртой подставе, где находит убитого Савку. У

погибшего за пазухой лежал тот самый приказ: <…> положив пакет обратно, прижал сумочку к груди и долго стоял истуканом. Крупные слезы катились по большеносому, израненному сучьями лицу [4]. Пакет с приказом выступает в качестве сюжетообразующей детали, так как играет ключевую роль в композиции произведения, объединяя две части. По замечанию А.В. Лосева, «Таёжная быль» – синтез двух ранее написанных произведений С.С. Шилова: повести «Возмездие» («Урок») и «Дебри»

(«Окровавленный серп») [1]. Как показывает окончательный вариант повести, объединение стало возможным за счёт использования писателем предметной детали. Более того, образ пакета приобретает символический смысл, становится предвестником гибели: из-за него убивают Савку, его потеря сулит Сохатому расстрел.

Одну из ключевых функций в рассказе приобретает деталь-находка,

которую упускает бедняк. Её примером является образ лисы из рассказа

44

«Черно-бурая лисица» (1911 г.). Толчком для сюжетного развития служит убийство на охоте Дедушкой Ревой редкого зверька: Выстрел… Есть!

Вот она крутится на одном месте, черно-бурая лисица! Вот она, черно-

бурая лисица, – неподвижна, мертва [4]. Старик рад находке, ведь теперь

хлебушко, коровёнька, одежа, обутки – всё будет! [4]. Но приобретение не сулит герою «ничего»: лисицу у спящего старика похищает почтальон Ванька. Животное – символ надежды на светлое будущее – ускользает из рук дедушки Рёвы. Предметная деталь раскрывает авторскую позицию:

случайное народное счастье невозможно. Данный постулат связан судьбой самого С.С. Шилова. С раннего детства писателю приходилось тяжело работать в поле, а затем конюхом на приисках. Он воочию видел бедствия крестьянской жизни. С юных лет писатель посвятил свою жизнь служению народу, борьбе за его лучшую долю. Он, отстаивая позиции социал-

демократов, принимал активное участие в революции 1905 года, вёл пропаганду среди рабочих, казаков, бедноты, был арестован и заточен в тюрьму, но не отошел от своих идеалов. Для писателя жизнь построена на отстаивании народных интересов. Именно поэтому С.С. Шилов отрицает случайное счастье народа. Прозаик призывает крестьян бороться, а не жить пустыми надеждами, верой в чудо.

В рассказе «Илькин фарт» (1912) важную роль играет дорогой выигрыш – белая фигурка. Как и в предыдущем произведении, удачная находка предвещает главному герою лишь беды. Мальчик, играя в лотерею, тратит последние деньги, а в драке разбивает драгоценную статуэтку, выигранную случайно: Илька упал, схватил статуэтку и раскрошил её оземь [4]. Здесь С.С. Шилов вновь указывает на невозможность случайного крестьянского счастья, так как, по мысли автора, за него нужно сражаться. Эта идея просматривается и в сцене с дракой, когда Илька разбивает дорогую вещь. Он не способен противостоять Изотке: Илька не защищался: он лишь согнулся над

45

статуэткой и замер [4]. Герой хочет сохранить ценный выигрыш, но не может, терпя удары обидчика, его защитить: Изотка ударил его в бок ногой, потом хлестнул наотмашь по лицу [4]. Пассивность, неспособность выступить против врага, по мысли С.С. Шилова, мешает не только Ильке,

но и всему крестьянству.

В рассказе «Самородок» (1914 г.) С.С. Шилов подчеркивает неспособность крестьян не только бороться за лучшее, но даже сохранить его. Нефёд Корытов и его сын Вася находят золотой самородок и считают,

что в нём «послал господь счастья» [4]. Возвращаясь с прииска Нефёд

«захворал» и домой отравил одного сына: Ты, Вася, вот бери камушек,

бери сынок, и домой вершим. Фершала вези сюда, фершала… А самородок

– матери, в руки… Поклянись сынок! [4]. Но самородок уходит из рук Васи, сумку со счастливым приобретением уносит верховой: <…> летел верховой, и у него через седельную луку была перекинута мохнатая козулья приисковая сумка [4], <…> верховой стрелой пролетел мимо, бросил коня под счастливо нависший яр и скрылся [4]. Автор акцентирует пассивное поведение героя: Вася стоял на берегу, сжимая в руках ружьё, и

бессмысленно смотрел на речной простор [4]. В результате герой теряет не только самородок, но и своего отца: <…> хворь всё круче забирала его,

вгоняла в беспамятство, смертельным огнем обдавала тело [4].

Запечатлел в малой прозе С.С. Шилов и пейзажную деталь. В рассказе

«Чёрно-бурая лисица» описывается суровая природа Забайкалья. Зимний пейзаж динамичен, природа уподоблена живому существу: Ледяной ветер

<…> бесновался в поле [4], и снова выл, бесновался, прыгал, закручивался вокруг ледяной ветер [4], сосны коленками прут на охотника [4], дыхание леса [4]. Динамика создаётся за счёт использования большого числа глаголов:

бесновался, выл, прыгал, взмывался, закручивался. Непрестанное природное движение передаётся с помощью градации: ледяная, враждебная песня

46

ветра [4], и лес, и небеса, и поля грозят сокрушить, уничтожить, погубить

[4]. Пейзажные зарисовки не составляют единого, монолитного природного фрагмента, что даёт ощущение постоянного напряжения. Художественные средства, с помощью которых рисуется пейзаж, акцентируют внимание на том, как сложно было герою заполучить редкую лисицу: изнеможенно сел дедушка Рёва <…> ветер распахнул худощавую шубейку [4].

Образ природы в шиловском рассказе можно сопоставить с пейзажем в стихотворении А.С. Пушкина «Бесы» (1830 г.):

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна Освещает снег летучий;

Мутно небо, ночь мутна [3].

При описании зимней природы С.С. Шилов, как и А.С. Пушкин,

использует образ ветра: Ледяной ветер <…> бесновался в поле [4],

ледяную, враждебную песню ветра [4]. Образ перекликается с пушкинской вьюгой: Вьюга злится, вьюга плачет [3]. Неслучайно оба писателя обратились к образу ветра. Ветер – это стихия ожившего духа, чьё воздействие можно увидеть, услышать, но который сам остаётся невидимым. В народных представлениях ветер наделяется свойствами демонического существа. Ветер воспринимался как стихия, наделенная большим могуществом. Ветер считался опасным также в связи с широко распространенным среди русских крестьян поверьем о том, что с ним приносятся мор [2]. С помощью образа ветра подчеркивается бесноватость происходящего и с Дедушкой Рёвой, и с лирическими героями из стихотворения А.С. Пушкина.

Ветер в произведениях «кружит» путников, тем самым сигнализирует о бесовстве. В шиловском рассказе отсутствует прямой образ беса, все его качества автор переносит на ветер: и снова выл,

47

бесновался, прыгал, закручивался вокруг ледяной ветер [4]. В пушкинском стихотворении образ беса выражен философичнее, именно этим образом ямщик объясняет буйство природы: В поле бес нас водит, видно, да кружит по сторонам [3], Сил нам нет кружиться доле [3], Закружились бесы разны будто листья в ноябре [3].

У авторов присутствуют образы заблудших путников. У С.С. Шилова – это Дедушка Рёва, у А.С. Пушкина – барин и ямщик. Они выделены неслучайно. Заблудившийся путник у С.С. Шилова символизируют потерявшийся русский народ, который не может найти свою дорогу к светлой жизни. Автор через пейзажную деталь показывает неспособность крестьян самостоятельно найти путь к счастливому будущему.

Основным фактором, влияющими на выбор, акцентировку художественной детали в рассказах С.С. Шилова является авторская концепция роли личности в истории, в жизни общества, государства. Представления писателя обусловлены жизненными принципами, важнейший из которых – революционное отстаивание народных интересов. Прозаик призывает крестьян бороться, а не жить пустыми надеждами на лучшую долю.

В произведениях выделяются три основных способа классификации предметной детали: сюжетная деталь, которая присутствует в завязке и развязке сюжета; деталь-находка, которую теряет бедняк; и деталь-потеря, разделяющая идейную функцию с деталью-находкой. Немаловажную роль в раскрытии концепции С.С. Шилова играет пейзажная деталь.

Библиографический список

1. Лосев, А.В. Рассказы Степана Шилова / А.В. Лосев // Дальний Восток. – 1961. – № 3. – С. 182 – 184.

48

2. Мадлевская, Е.Л. Русская мифология. Энциклопедия / Е.Л. Мадлевская. – СПб.: Мидгард, 2005.

3.Пушкин, А.С. «Пора мой друг, пора…». Стихотворения / А.С. Пушкин. – СПб.: АзбукаКлассика, 2004.

4.Шилов, С.С. Месть Сухой протоки / С.С. Шилов. – Благовещенск: Амурское отд. Хабаровского кн. изд-ва, 1976.

5.Эйхенбаум, Б. Как сделана «Шинель» Гоголя / Б. Эйхенбаум //

Поэтика. – М., 1992.

УДК 811.11-112

О НЕКОТОРЫХ ОСОБЕННОСТЯХ ЛИНГВОПОЭТИЧЕСКОГО АНАЛИЗА ПРОСТРАНСТВЕННО-ВРЕМЕННОЙ СТРУКТУРЫ ТЕКСТА

Д.С. Дмитриева

ФГБОУ ВПО «Алтайский государственный университет», г. Барнаул

Одним из методов исследования художественного текста является лингвопоэтический анализ, основная цель которого состоит в выявлении роли языковых средств в раскрытии определенных тем. Отмечается, что использование лингвопоэтического анализа не ограничивается одним типом художественных произведений, и, как следствие, функциональностилистическое разнообразие оказывает влияние на степень адекватности его результатов. В отличие от лингвостилистического анализа, объектом для проведения которого может стать отрывок текста, для выполнения лингвопоэтического анализа требуется весь текст [3].

Анализируя целесообразность использования комплексного лингвопоэтического анализа для анализа художественного текста, мы

49

опираемся на идею его многофункциональности. Н.С. Болотнова говорит о том, что лингвопоэтический разбор в итоге должен включать в себя такие данные, как место произведения в творчестве, жанровые и тематические особенности, определение идеи, эмоциональной тональности и ритмики (стихотворного размера, рифмы), а также описание роли художественных приемов и языковых средств и соотнесение их с образным строем [2].

Наибольший интерес для исследователей представляют языковые средства и их роль в тексте. По утверждению В.Я. Задорновой, это связано с тем, что в качестве предмета лингвопоэтики выступают языковые средства, использованные в художественном произведении. С их помощью обеспечивается эстетическое воздействие, которое необходимо для воплощения идейно-художественного замысла [5]. Исследуя роль языковых средств в словесно-художественном творчестве, необходимо также рассмотреть, каким образом становится возможной реализация их эстетического потенциала. Л.И. Донецких указывает на такие важные характеристики, как семантические свойства, стилистические рефлексы, звуковые и архитектонические особенности, которые составляют художественный образ [4]. На основе получаемых данных анализа текста, в его результате формируется представление о картине мира писателя и его идиостиле. По определениям, предложенным В.А. Пищальниковой, идиостиль представляет собой как систему «способов языковой репрезентации доминантных личностных смыслов в эстетической речевой деятельности автора», так и систему «логико-семантических способов репрезентации концептуальной системы автора поэтического текста, объективированную в эстетической речевой деятельности» [7].

Справедливо утверждать, что лингвопоэтический анализ текста включает в себя анализ пространства и времени, которые являются его базовыми категориями. Т.Б. Кудряшова указывает на значимость категорий пространства и времени для разрешения «общей гносеологической задачи психологической новеллы» [6]. Она отмечает,

50