Филаретовский альманах. Вып.16

Киценко Н. Б., Лютько Е., Ячменик В. А. Интервью с Надеждой Киценко

складываться понимание, что хорошо, а что плохо. Один православный священник, который в свое время был актером, сказал мне, что ему кажется, что его профессиональный опыт был хорошей подготовкой к священству. То есть момент performance важен в чтении лекций. Но есть и другая сторона – когда нужно вести семинар и сидит небольшая группа людей. Приходится использовать сократический метод, когда из студентов необходимо «вытащить»… нет, не то чтобы «вытащить», но уметь вести их так, чтобы они сами дошли до истины благодаря правильным вопросам.

–Сколько часов в неделю Вы преподаете?

–На нашей кафедре мы преподаем по два курса каждый семестр. Это четыре пары. Каждый курс – это, грубо говоря, полтора часа два раза в неделю. Это три часа в неделю для одного курса

итри часа в неделю для другого курса. И сюда не входит время, когда вы должны сидеть на своем месте в кабинете, а к вам приходят студенты со своими вопросами.

У нас теперь меньше семинаров, чем раньше было, когда я только начала преподавать. Как правило, сейчас два курса – это лекции и, в лучшем случае, один курс из четырех, которые вы преподаете в течение учебного года, будет семинаром.

–Интересно, иногда приходится слышать об обратной тенденции: меньше лекций, больше семинаров, то есть больше «интерактива». У Вас семинаров больше не становится?

–Интерактив требует больше времени. Это значит, что каждый n-профессор может иметь общение только с n-количеством студентов. Есть некоторые курсы, например «история Европы», самые базовые. У меня было этой весной 75 человек. Вести семинар с таким количеством студентов невозможно, но можно разбивать эту группу на более мелкие. У меня из этой большой группы было только человек 20, аспирантка брала другие семинары. Так что я читала две лекции в неделю и проводила один семинар.

–У Вас были свои аспиранты?

–У меня был очень интересный аспирант, который написал диссертацию о том, как те, кто работал в «обеспеки», – это вроде

201

Интервью

польского КГБ – смотрели на свою работу как на духовную службу. Это было интересное исследование духовного мира КГБшника. Была другая аспирантка, которая написала свою диссертацию о женах декабристов. Это тема, о которой все думают, что все написано. Но оказывается, что нет. С архивами почти что никто не работал. Недавно был аспирант, который написал о биографических фильмах, сделанных в эпоху «ждановщины». Но по православию пока у меня не было никого.

–Это все было в Вашем университете? Это большой университет? Насколько он заметен? Много ли там позиций для аспирантов?

–Да, это было в университете штата Нью-Йорк в Олбани. На кафедре истории у нас четыре места в год. Есть кафедры биологии или психологии, где больше мест. Сейчас в Америке тенденция – сугубо капиталистический подход к учебе, где каждая кафедра рассматривается с точки зрения рентабельности: какие вы приносите крупные гранты в университет и т. д. Так что в этом плане, естественно, гуманитарные науки не могут конкурировать с теми же биологами. Но, пожалуй, более серьезная проблема — это то, что сейчас вообще идет движение (уже не один десяток лет) против того, чтобы аспиранты, которые защитили диссертации, могли получить нормальное хорошее рабочее место – так называемый tenure-track. То есть сначала они становятся assistant professor, что не значит, как в Германии, что он «помогает» профессору, он никому не помогает. Он самостоятельный исследователь. Это первый этап. Потом у него выходит первая монография и он становится associate professor. И уже если у него выходит вторая крупная монография или достаточно много научных статей, тогда он становится профессором – full professor. Но после того, как он стал associate professor, после того, как он получает tenure, уволить его уже невозможно. Конечно, если он не сделает что-то скандальное… Но по профессиональной причине, чисто научной причине, уволить уже не могут. Кафедру ликвидировать могут, но не сотрудника. Так что у нас есть какая-то почва под ногами. Если вы такое блаженное место не получаете, а таких мест все меньше и меньше, тогда вы становитесь своего рода нищим музыкантом. Вы можете преподавать отдельные курсы, но за каждый отдельный курс вы полу-

202

Киценко Н. Б., Лютько Е., Ячменик В. А. Интервью с Надеждой Киценко

чаете какие-то 3–4 тыс. долларов. Даже если вы преподаете четыре таких курса в определенный семестр, то кабинет вам не дают. Вы получаете 12 тыс. долларов в один семестр, столько же в другой. Это не значит, что у вас есть страховка, это не значит, что у вас есть пенсия. Вы человек второго сорта. И таких людей гораздо больше, их можно уволить в любое время без всяких гарантий. Так что, естественно, с точки зрения администрации, такая ситуация очень хорошая. Можно платить какие-то гроши, можно из людей выжимать гораздо больше, чем, допустим, из нас. И они абсолютно не защищенные. Это плохая модель, от этого страдают все: и сами преподаватели, и студенты. Потому что каждый знает, что если вы уставший, замотанный и волнуетесь о том, как ваша семья будет жить в следующем году, это не может не отразиться на том, как вы работаете. Конечно, они не обязаны писать рекомендательные письма для своих студентов, а мы обязаны. Мы участвуем в разных комитетах, у нас есть административная нагрузка, а у них нет. Но они, несчастные, должны каждый год искать какую-то работу или же продолжать работать за эти копейки.

–Вы, получается, tenure?

–Я получила давно, когда вышла первая книга. Но я, между прочим, стала профессором до того, как вышла моя книга, потому что они знали, что книга уже в издательстве и уже были первые отзывы рецензентов, и уже были основания полагать, что книга выйдет. Это не то, что я говорю «я работаю над монографией», тут конкретно была рукопись, которую я отправила в издательства, и были первые реакции. Я стала associate professor в 2000 г.,

аполным профессором в 2016 г. Я тогда была главой кафедры, у меня было достаточно статей, достаточно выступлений на конференциях, у меня уже было много материала. То есть это не так четко – либо вторая монография, либо ты не займешь эту должность. У меня и статьи, и выступления, и монография, так что критическая масса оказалась достаточно большой. Когда принимают решение (это не просто решает администрация), то ваше досье рассылается, и его читают шесть или семь специалистов вне университета. Они читают все, что вы писали и издавали, дают свои оценки, и на основании этих внешних рецензий сначала кафедра принимает решение, а потом разные слои администрации.

203

Интервью

–Скажите, в каких научных журналах, по Вашему мнению, нужно публиковаться, чтобы эти статьи считались «вкладом

внауку»?

–Нет одного определенного журнала. Но есть те, которые считаются хорошими. Если славистика вообще, то – это Slavic Review, The Russia Review, если вы историк, то, например, T he Journal of Modern History, если вы пишите по церковной тематике, то можно

The Journal of Ecclesiastical History.

–Играют ли роль библиографические базы? Вы, наверное, знаете, что в России это большая тема, что нужно публиковаться только в журналах, которые входят в Scopus или Wed of Science. У вас это имеет значение?

–Наверное, все журналы, которые я упомянула, туда входят. Но мне кажется, что Scopus и Wed of Science как раз возникли на основании тех журналов, которые уже завоевали репутацию, то есть тут все идет в другую сторону. Все просто знают, какие из них считаются лучшими журналами, и пытаются туда попасть. Но я добавлю, что тоже важно, допустим, написать какую-то главу в книге или сборнике научных трудов, которая может считаться эквивалентом статьи. И к этому тоже относятся с уважением, это тоже «считается». Если, конечно, издательство нормальное, университетское, а не научпоп.

–У Вас есть опыт общения с двумя священниками: Ваш отец12 и святой отец Иоанн Кронштадтский. Вы когда-нибудь их сравнивали? Какие пастырские традиции живы в американской эмиграции?

–Во-первых, Иоанну Кронштадтскому подражать очень сложно. До такой степени он уникальное явление… Я бы не сказала, что он создал какую-то школу. И мой отец закрыл бы лицо, если бы услышал, что кто-то спрашивает его дочь, как вы сравниваете своего отца с отцом Иоанном Кронштадтским. Я бы поставила вопрос так. Действительно, мне кажется, что преемственность есть. Хотя мой отец не был из семьи духовенства, он был из очень

12 Протоиерей Борис Киценко (1926–2010) – клирик Восточно-Аме- риканской епархии Русской Православной Церкви Заграницей.

204

Киценко Н. Б., Лютько Е., Ячменик В. А. Интервью с Надеждой Киценко

благочестивой семьи. Он родился в 1926 г. на Украине. Это не то время, когда можно было говорить о церковной жизни. Но она была! Пожалуй, для моего отца самый важный момент был, когда он попал в Германию во время войны, куда уехала его семья. Он познакомился с братством св. Иова Почаевского, тогда его возглавлял прот. Адриан Рымаренко13, который также был из Киева и который имел связи с Оптиной пустынью. Он потом стал, когда скончалась его жена, владыкой Андреем и пребывал в нашем монастыре в Ново-Дивеево. Так что я бы на это ответила так. Мне как историку кажется, что любой может как человек реагировать на события, которые случились за 50 лет до его рождения. Так что, если вы сейчас посчитаете, в каком году вы родились и потом 50 лет перед этим – это та грань, когда вы можете чувствовать людей как людей. То есть это не только книжная история. Именно потому, что вы знаете людей, которые жили в это время. Это ваши дедушка и бабушка или прадедушка и прабабушка. Они это помнили, и вы слышали все непосредственно от них, а не только читали в книгах.

Поколение, которое родилось в 1926 г., жило при советской власти, но тем не менее были живы люди, которые знали, что жизнь была другой. Они имели этот опыт, и даже мне, хотя я родилась не в 20-х, а в 60-х, он передался. Я тоже в детстве знала людей, которые родились до революции. Если ты знаешь людей, у которых был настоящий опыт, духовный, исторический, то сам факт эмиграции не имеет такого принципиального значения. И отец Александр Шмеман в свое время писал очень правильно, что люди обращаются к православию не потому, что у кого-то какие-то конкретные убедительные аргументы, но потому, что кто-то чем-то сияет, ктото чем-то живет. Он в себе несет ту живую реальность, настоящую. Что в моем отце в этом плане было самое сильное? Это его совершенно глубокая и в какой-то степени детская вера, которая не поколебалась ничем. И этот человек жил в 1930-е гг., пережил войну, Германию, пережил работу на заводе в Америке, и тем не менее у него православная вера. Его христианство было такое

13 Архиепископ Андрей (в миру Адриан Адрианович Рымаренко, 1893–1978) – епископ Русской Православной Церкви Заграницей, архиепископ Роклэндский, викарий Нью-Йоркской епархии.

205

Интервью

глубокое, что, когда он служил, не было ни у кого никакого сомнения, что он стоит пред Алтарем Божиим. Когда один из моих братьев стал зарабатывать деньги и взял всю семью в круиз – это было вообще что-то сказочное. И вот мы как-то сидели с американцами вечером, и кто-то сказал нечто пренебрежительное насчет религии вообще. Тогда один из моих братьев, который раньше работал «вышибалой» в баре, поставил свою кружку на стол достаточно громко и сказал этому человеку: «Мой отец – святой человек!». И когда тебе это говорит человек, «детина», говорит категорически и безоговорочно… вся комната замолчала, все поняли, что он, наверное, в самом деле святой человек. Я к чему говорю… Всегда чувствуешь, действительно ли живет человек верой и служением или нет. Какой бы ни был вид его деятельности. В моем отце это проявлялось особенно сильно, потому что он был священником. Но, судя по тому, что отец рассказывал о моем дедушке, про него можно было бы сказать то же самое, а он имел лавочку в Харькове. Так что здесь дело не в сословии, дело в вере и благочестии.

–Вы упомянули Шмемана и очень интересное место, как раз там, где он полемически высказывается о практике духовничества. Интересно в этом плане, в Вашей церковной среде,

вокружении Вашего отца, была ли принята практика духовничества?

–Мне кажется, что нет. Во всяком случае, я знаю, что только потом появились люди, называющие себя духовными детьми моего отца. В моей юности это понятие, хотя все о нем знали, не было ключевым. Но точно так же, как духовничество не было реалией для большинства населения Российской империи до 1917 г., точно так же это не было реалией для подавляющего большинства эмиграции. Люди исповедовались, они говели. Но так чтобы кто-то сказал с серьезным выражением лица «это мой духовник» или «это мой духовный отец», – нет, такого не было.

206