Филаретовский альманах. Вып.16

Белохвостиков Е. П. Святитель Иннокентий Пензенский и его окружение

сковской духовной академии), сняла копии с его писем, адресованных другим лицам – родным, архимандриту Феофану (Александрову), Авдотье Посниковой. Над гробом святителя в Спасском кафедральном соборе Пензы на средства графини установили памятник из белого мрамора, а рядом в 1846 г. укрепили металлическую доску с указанием о вечном поминовении 20-ти близких ей лиц; в их числе, на втором месте после императрицы Екатерины, имя святителя Иннокентия89.

Список литературы

1.Бежанидзе Г. В. Концепция союза Церкви и государства святителя Филарета Московского и ее отражение в его деятельности в царствование императора Александра I // ФА. 2017. Вып. 13. С. 75–103.

2.Бежанидзе Г. В. Святитель Филарет (Дроздов) как человек Церкви в эпоху царствования Александра I // ФА. 2011. Вып. 7. С. 113–140.

3.Мануил (Лемешевский), митр. Русские православные иерархи. 992– 1892. Т. 2. М., 2003.

4.Назаренко Е. Ю. Князь Александр Николаевич Голицын: обществен- но-политические взгляды и государственная деятельность: дис. … канд. ист. наук. Воронеж, 2014.

5.Рункевич С. Г. Свято-Троицкая Александро-Невская лавра. 1713–

1913. СПб., 2001.

6.Скабичевский А. М. Очерки истории русской цензуры (1700–1863 гг.). СПб., 1892.

7.Сухова Н. Ю. Александровская эпоха и духовная школа: реформа 1808–1814 гг. // Вестник Московского государственного областного университета. Серия «История и политические науки». 2010. № 2. С. 55–60.

8.Стеллецкий Н. С., свящ. Князь А.Н. Голицын и его церковно-государ- ственная деятельность. Киев, 1901.

89 Поминальная доска из Спасского собора чудом сохранилась до наших дней. Время ее установки, вероятно, было тем же, что и той, о которой 2 мая 1846 г. писал свт. Филарет Московский прп. Антонию Радонежскому: «Благодарим, что прислали к нам в церковь поминальную д[о]ску г[рафини] А[нны] О[рловой]. Но если к вам прислано много; а вы, кажется, и сами устрояли такие д[о]ски: то нет ли лишней, чтобы дать в Чудов?» (Письма Антонию. Ч. 2. С. 248).

181

–Расскажите, пожалуйста, Вашу историю как «исто-

рию исследователя», выделяя ключевые переломные моменты.

– Первый чисто исследовательский момент, который указал направление для будущего, – это время, когда я училась в Гарвардском университете на кафедре History & Literature. У них также есть и отдельная кафедра истории, и кафедра литературы. Принцип кафедры, на которой училась я, интересен тем, что нельзя изучать историю, не познакомившись с литературой того времени, и нежелательно читать литературу, хорошо не ознакомившись с основными историческими моментами. На деле студенты слушают одинаковое количество часов и по истории, и по литературе. Также и для своей курсовой работы нужно было выбирать тему, в которой можно связать и то, и другое.

Это было примерно в 1982 году. В качестве темы я выбрала вопрос о влиянии Оптиной пустыни на культурную жизнь своего времени. Сейчас эта тема, возможно, не так интересна, но в то время это было что-то новое, когда не было ни исследований, ни интернета. Я была тогда настоящим «ревнителем православия», поэтому сделала достаточно строгий вывод относительно русских мыслителей – Гоголя, Достоевского, Леонтьева и проч.: «хотя они и почерпнули что-то в Оптиной, но все-таки главное от них ускользнуло». Работа была напечатана на машинке, как полагается. И на самой последней странице я написала чернилами, как будто в рукописи – «Конец, и Богу нашему слава!», – и была собой очень довольна.

Второй момент был, когда я уже училась в Колумбийском университете. Это был конец 80-х – начало 90-х гг. Американская славистика следовала за господствующей тогда славистикой Советского Союза. Все изучали историю рабочего класса. Все разделяли аксиому, что революция должна была случиться. Кафедра славистики, как сейчас бы сказали, была довольно masculine – мужчинами там были не только преподаватели, но и аспиранты, которые изучали русскую историю. Ради разнообразия, когда я уже

187

Интервью

выбрала тему отца Иоанна Кронштадтского, я решила, что будет полезно прослушать курс агиографии, чтобы разобраться в вопросах, как относиться к житиям святых как историческим источникам и т. д. И это была полная противоположность. Там преподавала женщина, достаточно знаменитая ученая Caroline Bynum, которая потом возглавляла American Historical Association. Ее первая нашумевшая книга называлась «Святой праздник и Святой пост. Религиозное значение пищи для женщин в Средневековье»1. То есть она изучала все самое модное, что только можно представить: женщины, пост, пища. Более того, она рассматривала, как эти понятия и Евхаристия воспринимались ранее. На ее курсе были одни женщины, как преподавательницы, так и почти все слушательницы (были, конечно, исключения). И если атмосфера на кафедре русской истории была брутальная, то тут атмосфера была дружелюбная, добрая. Но поскольку у меня не было латинского, греческого и арабского языков, я решила написать на этом курсе работу о русскоязычной историографии – о житиях святых. Это было до 1988 г., и что интересно, можно было спокойно написать такую работу без интернета. Работ, действительно, было мало. Был Ключевский, был Голубинский, было несколько статей, которые печатались в Журнале Министерства народного просвещения. Можно было написать основательную работу и знать безошибочно, что ты прочел все те источники, которые были на русском языке. Конечно, с тех пор многое переменилось, но эта работа была вполне приличная, и я после нее была счастлива, потому что поняла, что пересекла рубеж, отделяющий талантливого любителя от профессионала. Это была важная веха. Я выбрала тему, о которой никто не писал, я изучила ее грамотно и т. д. И это было удивительно приятное ощущение: почувствовать, что я не пытаюсь бросить пыль в глаза кому-то, что это не бегло что-то сказанное, когда чтото важное пропускаешь. Это именно та работа, которую можно и нужно было написать, не имея доступа к архивам, к рукописям. Это был именно историографический обзор.

Затем, конечно, была работа над диссертацией об отце Иоанне Кронштадтском. Вы сами представляете, что такое было жить

1 Bynum C. W. Holy feast and holy fast: The religious significance of food to medieval women. University of California Press, 1988.

188

Киценко Н. Б., Лютько Е., Ячменик В. А. Интервью с Надеждой Киценко

в России в 1991 году. Нам давали стипендию в рублях. В августе эквивалент нашей стипендии был 40 долларов, в конце это было 17 долларов. И надо было на эти деньги жить, поскольку у моих родителей денег особо не было. Отец – русский священник, и в эмиграции это значит, что он нищий. Если бы я попросила, то, я не сомневаюсь, они помогли бы. Но я получила стипендию от американской организации, то есть я должна была как-то протянуть. И я протянула. Был сложный момент, когда мою квартиру на бульваре Мориса Тореза обокрали. Как на зло за пару дней до этого, у меня был знакомый, который передал от родителей целый чемодан продуктов. В 1991 году еду давали по талонам, и это был Петербург, а не Москва. Не было кофе, оливкового масла. Макароны можно было купить только по талонам. Короче говоря, у меня украли буквально все. Оставили только те несчастные тряпки, которые я взяла с собой и планировала выбросить после того, как я вернусь домой. У меня даже телефон вырвали из стенки, поэтому невозможно было позвонить в полицию. Но, к счастью, поскольку у меня тогда не было компьютера, я все свои архивные записки делала в детских советских тетрадках, что меня спасло. Потому что если бы информация у меня была только на компьютере и если бы его не стало, после нескольких месяцев голода и холода, я не знаю, что бы я сделала… К счастью, тетрадки остались. После этого я переехала из обыкновенной квартиры в Ленинградскую духовную академию. Тогда у них была где-то лишняя келья для слушательниц регентских курсов. Меня любезно приняли, за что я была бесконечно благодарна. Там я прожила несколько месяцев и уже

вфеврале переехала в Москву. В Петербурге я работала с письмами к отцу Иоанну, а в Москве – с его дневниками.

–Прежде чем Вы продолжите тему периодизации, я хотел бы спросить, что заставило Вас вернуться к академическим исследованиям в 1980-е гг., ведь Вы их прерывали и работали в журнале Vogue?

–Когда я училась в Гарвардском университете – это не вошло в научную биографию, но непосредственно касается работы

вVogue, – одно лето я работала в качестве заместителя редактора для путеводителя журнала, который назывался «Let’s go Greece, Israel, Egypt» и «Let’s go Italy». Представьте себе, если вы ребенок

189

Интервью

небогатого русского священника, вы за границей никогда не были, за исключением одной поездки в Россию, которая мною не воспринималась как заграничная. Вы летом сидите в подвале какогото здания в Гарвард-ярд, пока ваша семья разъезжает по Америке (моя семья тогда решила поехать в Калифорнию, и я знала, что им очень весело), и редактируете тексты, которые присылают, про то, какие великолепные пляжи в Греции, как хорошо можно поесть

вИталии.

Уменя возникла идея фикс – я каким-то образом должна попасть в эти страны. Но как? У меня денег нет, у родителей денег нет. Так что я поняла: чтобы туда попасть, надо получить какую-то стипендию. Я стала смотреть, какие есть стипендии. Для некоторых я бы не подошла, например, есть стипендия Road Scholar, но это надо быть спортивным или гениальным. Я не была уверена, гениальна ли я, но я точно знала, что я не спортивная. Так что это отпало. Потом я сообразила, что есть стипендия, на которую могут подавать только выпускники Гарвардского университета (пару тысяч человек), Rockefeller Fellowship. Какой был главный момент этой стипендии? Лет 20 перед этим блестящий наследник семьи капиталистов Рокфеллер изучал искусство людоедов Новой Гвинеи. Он плыл на лодке по реке, где водились крокодилы (это звучит как анекдот, но это из жизни, к сожалению), а на берегу были людоеды. Майкл Рокфеллер и его лодка были потеряны. Люди так и не узнали, утонул ли он, съели его людоеды или крокодилы. В его память семья Рокфеллер давала и продолжает давать 4–5 таких Fellowships каждый год для тех выпускников, которые пишут самые убедительные сочинения о том, почему им было бы полезно жить в чужой культуре. Но вам не дадут деньги на поездку в Париж, чтобы узнать, как хорошо печь пирожные. Это должно быть опасное место, где вы можете пропасть так же, как Майкл Рокфеллер. Это не подчеркивается, но предполагается. Я стала думать, и у меня случилось озарение свыше в прямом смысле слова. Когда я пела (это очень колоритно, как у Блока) в церковном хоре (и почти как в Библии, когда палец пишет на стене), там было написано: «Поезжай

вМарокко и изучай влияние арабской культуры на русскую духовную музыку». И это гениально, потому что я поняла, что никакого влияния, естественно, не было. Главное – невероятность. И почему

190