Тверская литература XX – начала XXI века. Традиции и многообразие методов. Учебное пособие

хотворении №5, ласточка, сравненная с самолетом, «блистающим крылом / Солнце заслонила на мгновенье» (с. 7). Полет ее бесцелен, но естественен – потому прекрасен и не представляет ни для кого никакой опасности. Стихотворение №5 в целом звучит светло, позитивно. С другой стороны – стихотворение №29. Самолет, творение рук человеческих, подобное зверю, «захотел заслониться / От заката крылом», «задохнулся на вздохе», «потух» (с. 33). Полет самолета, целенаправленный, нужный и оправданный с точки зрения человека, но по сути своей противоестественный, оборачивается трагедией.

Трагические интонации, звучащие в лирике В. Крусса, восходят к поэзии Александра Блока18. Не только в более поздних сборниках, уже в «Белых берегах» мы отчетливо видим наследие «страшного мира», в котором искусственная урбанистическая действительность враждебна человеку, а сам человек с его тонкими чувствами – «неуместен» (№25, с. 28). Апофеоз ужаса наступает в стихотворении №38 (с. 43), где противостояние естественного и искусственного достигает своего апогея:

Ведьмы пляшут в мерцании призм, И дробится – без слез и без счета – Неживая, – наверное, – жизнь, Убивая бессмертное что-то…

Противопоставление естественного и искусственного в лирике В. Крусса затрагивает и сферы любви и творчества. Все реализации этих мотивов в «Белых берегах» можно условно разделить на две категории. В первую войдут стихотворения, в которых лирический герой является третьим лицом, сторонним наблюдателем, не вовлеченным в события непосредственно. Девушка-тайна (почти Незнакомка) из стихотворения №13 (с. 16) и «друг, художник-оформитель» (№14, с. 17) оказываются вовлеченными в движение современного вещественного, рукотворного мира, они находятся в будничной зависимости от него, и душевные порывы их стеснены. Лирический герой не

18 Бойников А. «Все мы до боли странные…» О поэзии Владимира Крусса // Тверские ведомости. – Тверь, 2005. – №8 (25 февраля – 3 марта). С. 6.

51

только не осуждает их, он им сочувствует, но его позиция – невмешательство, отстраненность от временного, суетливого мира и близость природе. Причины могут быть различны. Если рассматривать отстраненность героя как точку зрения, то мы выходим на авторскую философию жизни, согласно которой никто не имеет права навязывать другому свои идеалы и образ жизни, даже если уверен, что именно они сделают этого человека счастливым. Но если рассматривать отстраненность героя как положение, то мы возвращаемся к концепции сорокодневья: все, что может лирический герой в таком состоянии, – это наблюдать и запоминать, повлиять на что-либо он уже не в силах.

Во вторую категорию можно отнести стихотворения, написанные от первого лица, «изнутри». Мотивы любви и творчества в них крепко сопряжены с мотивом природы. Не важно, горячим летом в кузове автомобиля (№9, с. 12) или «на мосту, где пророчит вселенская вьюга» (№10, с. 13), влюбленные, в противовес трагической разобщенности героев «страшного мира», соединены, и их единение – духовное. Однако если прослеживать эволюцию любовного мотива «Белых берегов», мы увидим, что лирический герой так или иначе приходит к сиюминутности земных истин и счастья. Поэтом утверждаются непрерывные изменения внутреннего мира человека, влекущие за собой изменения во взглядах на окружающий мир и приоритетах: сейчас лирический герой таков – а в следующую минуту он «уже позабыл себя прежнего», поэтому любовь и счастье его – «не навек, а

до утренней завязи» (№16, с. 19), и то, что казалось единственно истинным, изменяется:

Что – любовь? Ничего не поправишь. Никого невзначай не вернешь. Только смертное сердце изранишь

О прекрасную вечную ложь. (№21, с. 24)

Возможно, во второй строке цитируемого четверостишия лирический герой говорит не только о своей «второй половинке», но и о себе самом. Оксюморон «прекрасная вечная ложь» еще раз подчеркивает, что любая земная истина относительна и временна.

52

Подобный подход мы встречаем в поэзии В. Крусса и по отношению к творчеству, к поэту и поэзии. Истинное творчество – это великая радость, но это человеческое творчество, потому оно тоже преходяще. Человеческое слово – «неверное», «Невнятицу мыслей и сумерки чувств / Слова обозначат едва ли» (№20, с. 23.).

Все эти и многие другие мотивы «Белых берегов» философски объединены мотивом вспоминания и осмысления прожитого. Обратимся сначала к мотиву памяти. Впервые в качестве самостоятельного он возникает в стихотворении №9 в обращении: «Помнишь ли…?» и далее так или иначе прослеживается до конца книги. Память лирического героя – и память о лирическом герое – «роняет страх» (№15, с.

18), «стынет в затуманенном стекле» (№24, с. 27), заносится, очищается снегом (№33, с. 37). Она фрагментарна и мозаична: перед нами предстают выхваченные из потока событий снежинка и официантка, к которой обращены строки: «так вот теперь и запомнишься: // Пятнышком Пикассо…» (№17, с. 20), снегири за окном, ночник, африканские слоны – не разобрать, изображения или статуэтки, – но все это память о земной, человеческой жизни. Кроме нее лирический герой обладает памятью о чем-то еще, находящемся за рамками этой жизни. Так, в стихотворении №18, в общем и целом любовного характера, возникают намеки на некое дожизненное бытие героев, их единение, предшествовавшее облачению в плоть – то есть, появлению на свет:

Когда ты была не такой, как теперь, И мигом сменялся миг, Когда, припадая к тебе, к тебе, Я к лунной воде приник,

Когда распушилась дыханьем прядь Прозрачных твоих волос… (с. 21)

Налицо бестелесность, воздушность героини – и, по всей видимости, самого героя.

53

В течение жизни эта невыразимая, беспредметная память мучает лирического героя «Белых берегов» («…и у самого сердца забытое что-то почти» – №10, с. 13), однако после смерти она полностью открывается ему. Здесь следует сказать о неоднозначности отношения героя к тем истинам, которые он познал «на гребне последней волны». С одной стороны, рукотворная неестественность претит герою, и он, тяготея к природе, стремится в конечном итоге раствориться в ней. Жизнь оказывается лишь «красивой постылой невестой», руки которой «холодны», а губы – «жестковаты» (№26, с. 29). Но, с другой стороны, в жизни есть тайное очарование – именно в сиюминутности и переменчивости ее впечатлений (№22), тогда как абсолютная бесконечность представляется «дурной» (№28, с. 32). Бытие героя выходит далеко за рамки человеческой жизни, это позволяет ему прикоснуться к тайнам мироздания, но это не делает его счастливым. В этом отношении знаковой становится строка: «Перелетной душе не найти в этом мире покоя… » (№10, с. 13) – ни в земной, ни в иной жизни.

Для понимания авторской концепции смерти и посмертного бытия особое значение имеют стихотворения №30 и №31. Эти стихотворения с разных сторон освещают картину смерти и похорон, №30 (с. 34) – с точки зрения усопшего, №31 (с. 35) – с точки зрения того, кто еще пребывает на земле. Первое стихотворение насыщено различными вещественными деталями: красная роза, тело усопшего, серебряный крест на целлофане, модный журнал в руках девушки, мертвый шмель. Стихотворение подчеркнуто материально, в то время как связь самого героя с материальным миром уже разорвана. Второе стихотворение, в противовес материальности его героя, насыщено отвлеченными, идеальными образами: заветная и неясная цель, небесные созвучья, вещая тоска, лепет покаянья и т.д. – формы их зыбки, значение условно. Но это не самая значимая оппозиция. Вопреки традиции христианского вероучения, в первом стихотворении смерть трактуется не как освобождение от земных тягот и возвращение к Богу. Лирическому герою «Горько стоять у небесного края. / Холодно падать в бездонную синь». Стихотворение в целом имеет трагическое звучание. Напротив, второе стихотворение звучит легко и светло:

54

Необъяснимо упованье На обретение потерь, И тихий лепет покаянья

Стирает ластиком метель.

Единственные трагичные строки: «Как страшно, если уцелели / Лишь те, в ком надобности – нет…» нивелируются общим звучанием. Цель – заветная, неясная – скрыта ярким светом, который уже виден тем, кто идет впереди. Таким образом, лирический герой, еще пребывающий на земле, примиряется с неизбежной в будущем смертью и видит в ней возможность продолжения духовного пути.

Подводя итоги, перечислим еще раз основные особенности поэзии В. Крусса. К ним относятся синкретизм в отношении тематики, проблематики и поэтики, концептуальный подход к жанру и композиции издания стихотворений и религиозность поэзии. Также внимания заслуживают роль романтической и модернистской традиций в его творчестве и особенности поэтики.

Доказательства протеста

О книге Е.И. Карасева «Вещественные доказательства»

Евгений Кириллович Карасев (настоящее имя Кац Евгений Кириллович; 1937 – 2019) – тверской поэт, прозаик и мемуарист, член Союза писателей России (1993), автор тринадцати книг и многочисленных публикаций в журналах «Новый мир», «Арион», «Урал», «Лехаим» и в «Литературной газете»; лауреат премии журнала «Новый мир» (1996), поэтической премии «Anthologia» (2011) и премии им. Н.С. Гумилева (2001). В книгу «Вещественные доказательства»19, увидевшую свет в 2014 г., вошли избранные стихотворения и поэмы, написанные в 1966 – 2013 гг. Таким образом, перед читателем плод фактически полувекового литературного труда, замеченного и высоко

19 Карасев Е.И. Вещественные доказательства: Избранные стихотворения и поэмы / Евгений Карасев. – М.: Б.С.Г.-Пресс, 2014. – 528 с. Здесь и далее стихотворения цитируются текста по указанному изданию.

55

оцененного именитыми коллегами по поэтическому цеху – Юрием Кублановским, Олегом Чухонцевым, Максимом Амелиным.

«Вещественные доказательства» – книга трудная, но необходимая. Е. Карасев имел семь судимостей и в общей сложности провел в заключении 20 лет. Во время, когда лагерная тематика активно эксплуатируется низкопробной литературой, а криминальная романтика приобретает опасную популярность, важно, чтобы существовала литература, достоверно и безыскусно раскрывающая эту сторону жизни общества. Сборник поэтических произведений Е. Карасева именно таков. Но также в нем нашлось место и уличным зарисовкам, посвященным нашей повседневности, и лирическим пейзажам, и философским размышлениям над историей страны, судьбой человека, загадкой русской души. Поэт утверждает свое право говорить на эти и многие другие темы:

Из уголовного мира я угодил в общество писателей. В отличие от рецидивистов особо опасных, они знаются с жизнью по касательной. <…> По сравнению с литературной братией,

урки – материал первородный…

(«Ирония судьбы»)

Действительно, поэзия Е. Карасева производит впечатление первородности, непосредственного приобщения к жизни. Она отличается очерковостью, точным и строгим подбором поэтического слова, профессиональной зоркостью взгляда, мастерством художественной детали. Стихотворения свидетельствуют о цепком, неравнодушном внимании ко всему, потому что в жизни нет ничего неважного.

Издание построено неожиданно и в какой-то мере даже рискованно – по алфавитному принципу. Тем не менее (случайно или нет), первое стихотворение задает тон всей книге. В нем заявлены основные мотивы собранных под обложкой произведений: память, сопоставление минувшего и настоящего, огромный живой мир вокруг, в котором звучат отголоски мыслей и переживаний поэта.

56

Столько лет в арестантских шмотках

яходил по этапу в мороз,

вдождь.

Итеперь любая решетка знобкую порождает дрожь.

Иеще одна метка осталась от тех дней:

не могу видеть птиц в клетках.

Истреноженных лошадей. («Аллергия»)

В поэзии Е. Карасева множество символов свободы: птицы, бабочки, божьи коровки, облака. Герой его лирики находится в состоянии «непрестанной войны» за свою свободу, и, пожалуй, это основной пафос книги: поэтический протест против неволи, унижающей человеческое достоинство, растлевающей душу.

Естественно, в глаза читателю бросится неизбежно сопутствующая лагерной тематике жаргонная лексика (издание оснащено словарем жаргонизмов, встречающихся в стихотворениях). Автор владеет ей профессионально и, если можно так выразиться, со вкусом. Не бравируя и не кичась, Е. Карасев с ее помощью создает как цельный образ языковой среды, так и отдельные яркие, харизматичные речевые портреты (например, портрет старого уголовника в поэме «Иванчай»). Вместе с тем поэт уверенно владеет и русским литературным языком. Стихотворения Е. Карасева отличаются стилистической эклектикой. В них просторечия соседствуют с книжными словами, наряду с жаргонизмами широко используется диалектная лексика, отражающая огромный изобразительно-выразительный потенциал русского языка.

Когда тягомотина одолевает и некуда деться,

устав от каждодневного крохоборского рвения, я даю тягу в места своего детства,

желая укрыться в неомраченном, бескорыстном времени.

(«В родной галактике»)

57

Нашла свое место в поэзии Е. Карасева и окказиональная лексика. Она появляется в стихотворениях не от лукавой словесной игры, так свойственной поэтам-постмодернистам, а вследствие невозможности выразить имеющимися лексическими средствами тонкую поэтическую мысль. Действительно, как можно назвать скитания карасевского героя, если не «раздорожьем»? Или как по-другому назвать «теплины запах», который он так стремится уловить в этих бесконечных скитаниях?

Поэт неоднократно упоминает об исключительно «лагерном» образовании и противопоставляет его дипломам престижных университетов:

Иной раз перед собеседником, размахивающим дипломом академии или МГУ,

словно победным стягом, я, усмехаясь, не остаюсь в долгу:

«Я окончил университет ГУЛАГа!» («Заносчивый выпад»)

Тем не менее, в лирике Е. Карасева обнаруживается вдумчивое отношение к культурно-историческому наследию и опора на традицию русской классической литературы. Так, стихотворение «Воробьиная утеха» перекликается с лирической миниатюрой И.С. Тургенева «Воробей», а в поэме «Последний день царя Соломона» выстраивается фантасмагорический, едва ли не гоголевский сюжет.

Много внимания Е. Карасев уделяет поэтике. Его стихи отличают сложная рифма и образная фоника, яркие эпитеты (образа в золо-

чении жарком, трудные ветви ели, духмяная изба) и оригинальные метафоры (доски с пилоообразным опереньем, прозрачная ледяная скорлупка подлеска). Особую роль в поэзии Е. Карасева играет ритм. Обращение к фразовому стиху не просто дань традиции Серебряного века или новейшим литературным веяниям. Для поэзии Е. Карасева это оптимальная художественная форма. Она позволяет вместить в строку все необходимое, сделав ее, таким образом, довольно длинной (до 54 слогов), или же, наоборот, не наполнять строку лишними, ненужными словами, оставляя ее максимально краткой.

58

Иногда ни с того ни с сего я срываюсь на машине из города. Мелькают деревеньки, дачные места.

Меня гонят не долги, не домашние укоры – устал. («За рулем»)

Рваный, резкий, порой даже агрессивный ритмический рисунок отвечает непростой проблематике поэзии Е. Карасева:

Уже второй час, прилежно занося все в протоколы, ретивые сыскари возятся со мной

отнюдь не как с барышней: грозят, матерят, уличают в проколах. («Боярышник»)

Исследователями, литературными критиками и собратьямипоэтами неоднократно отмечалась особая доверительная атмосфера, которая создается благодаря ритму, приближающему поэзию к разговорной речи. При этом поэтические произведения отнюдь не выглядят «сырыми»: за кажущейся легкостью течения речи стоит огромная писательская работа:

Сижу за письменным столом, стиснув голову.

Черновиками завален мой верстак. («Над листом бумаги»)

Передо мной на столе лист писчей бумаги, как кусок содранной с меня кожи,

чувствующей холод, ожог, боль.

Я доверил листу свою самонадеянность, дороги исхоженные,

Незадачи, думки… Любовь. («Исповедник»)

Не случайно в поэзии Е. Карасева возникает реминисценция со стихотворением Владимира Маяковского. У классика русского стиха:

59

Поэзия — та же добыча радия.

Вграмм добыча,

вгод труды.

Изводишь единого слова ради

тысячи тонн словесной руды. («Разговор с фининспектором о поэзии»)

У Е. Карасева:

На стихи пошла драгоценная руда:

метафоры, сравнения, лексика сочная. («Небольшой изъян»)

За этот труд поэт оказывается вознагражден:

Среди песнопевцев у меня своя ниша, как у пичуги в мире лиственном. Она не выше других, не ниже –

единственная. («Безобидная особенность»)

Русский поэт, переводчик, литературный критик и издатель Максим Амелин, автор предисловия к книге «Вещественные доказательства», обращает внимание на эпическое начало в лирике. Так, в поэме «Последний день царя Соломона» «переживания лирического субъекта объективизируются и приобретают эпическое звучание. Образная и стилистическая связанность отдельных стихотворений также выстраивается у Карасева в лирический эпос»20. Однако следует отметить, что поэзия Карасева – не только и не столько автобиографический эпос, сколько эпос в подлинном смысле. Русская история с послевоенных времен и до наших дней предстает в ней и во множестве крошечных, с первого взгляда незначительных, но при этом характер-

20Амелин М. Другой. О поэтике Евгения Карасева // Карасев Е.И. Вещественные доказательства: Избранные стихотворения и поэмы / Евгений Карасев. – М.:

Б.С.Г.-Пресс, 2014. – 528 с. С. 4

60