Совершенствуя сценическое слово наставления для тех, кто хочет быть замечательным артистом. Сборник

Иволны спирались и пена кипела: Как будто гроза, наступая, ревела.

Ивоет, и свищет, и бьет, и шипит, Как влага, мешаясь с огнем, Волна за волною; и к небу летит Дымящимся пена столбом;

Пучина бунтует, пучина клокочет… Не море ль из моря извергнуться хочет?

Ивдруг, успокоясь, волненье легло;

Игрозно из пены седой

Разинулось черною щелью жерло;

И воды обратно толпой

Помчались во глубь истощенного чрева;

Иглубь застонала от грома и рева.

Ивоет, и свищет, и бьет, и шипит, Как влага, мешаясь с огнем, Волна за волною; и к небу летит Дымящимся пена столбом…

Ибрызнул поток с оглушительным ревом, Извергнутый бездны зияющим зевом.

Жуковский (Кубок)

…И с ними царские дружины Сошлись в дыму среди равнины: И грянул бой, Полтавский бой! В огне, под градом раскаленным, Стеной живою отраженным,

Над падшим строем свежий строй Штыки смыкает. Тяжкой тучей Отряды конницы летучей, Браздами, саблями звуча,

Сшибаясь, рубятся с плеча. Бросая груды тел на груду, Шары чугунные повсюду Меж ними прыгают, разят,

Прах роют и в крови шипят.

Швед, русский — колет, рубит, режет.

Бой барабанный, клики, скрежет,

31

31

Гром пушек, топот, ржанье, стон, И смерть и ад со всех сторон.

…Но близок, близок миг победы. Ура! мы ломим; гнутся шведы. О славный час! о славный вид! Еще напор — и враг бежит.

Иследом конница пустилась, Убийством тупятся мечи,

Ипадшими вся степь покрылась,

Как роем черной саранчи.

Пушкин (Полтава)

СИМВОЛИЧЕСКИЙ АКЦЕНТ ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ

…Какой бы ценой ни досталось

Забвенье крестьянке моей, Что нужды? Она улыбалась.

Жалеть мы не будем о ней. Нет глубже, нет слаще покоя, Какой посылает нам лес, Недвижно бестрепетно стоя Под холодом зимних небес. Нигде так глубоко и вольно Не дышит усталая грудь,

Иежели жить нам довольно, Нам слаще нигде не уснуть. Ни звука! Душа умирает

Для скорби, для страсти. Стоишь

Ичувствуешь, как покоряет

Ее эта мертвая тишь.

Ни звука! И видишь ты синий Свод неба, да солнце, да лес, В серебряно-матовый иней Наряженный, полный чудес,

Влекущий неведомой тайной,

Глубоко-бесстрастный… Но вот Послышался шорох случайный — Вершинами белка идет.

Ком снегу она уронила

32

32

На Дарью, прыгнув по сосне. А Дарья стояла и стыла В своем заколдованном сне…

Некрасов (Мороз, красный нос)

Свою куклу раздела малютка И покрыла ее лоскутком;

Асама нарядилась, как кукла, И недетским забылася сном.

И не видит малютка из гроба — В этот солнечный день, при свечах, Как хорош ее маленький гробик, Под парчой золотою, в цветах.

Ауж как бы она любовалась,

Если б только могли разбудить!

Милый друг, будем плакать, как дети, Чтоб недетское горе забыть…

Яков Полонский (Смерть малютки)

Бал разгорался час от часу сильнее; тонкий чад волно-

вался над бесчисленными тускнеющими свечами; сквозь него трепетали штофные занавесы, мраморные вазы, золотые кисти, барельефы, колонны, картины; от обнаженной груди красавиц поднимался знойный воздух и часто, когда

пары, будто бы вырвавшиеся из рук чародея, в быстром кружении промелькали перед глазами, — вас, как в безво-

дных степях Аравии, обдавал горячий, удушающий ветер; час от часу скорее развивались душистые локоны; смятая

дымка небрежнее свертывалась на распаленные плечи; быстрее бился пульс; чаще встречались руки, близились

вспыхивающие лица; томнее делались взоры, слышнее смех и шепот; старики поднимались с мест своих, расправляли бессильные члены, и в их полупотухших, остолбенелых глазах мешалась горькая зависть с горьким воспоминани-

ем прошедшего, — и все вертелось, прыгало, бесновалось

в сладострастном безумии…

На небольшом возвышении с визгом скользили смыч-

ки по натянутым струнам; трепетал могильный голос вал-

торн, и однообразные звуки литавр отзывались насмешливым хохотом. Седой капельмейстер, с улыбкой на лице, вне

33

33

себя от восторга, беспрестанно учащал размер и взором, телодвижениями возбуждал утомленных музыкантов. — Не правда ли? — говорил он мне отрывисто, не оставляя смычка, — не правда ли? я говорил, что бал будет на славу, — и сдержал свое слово; все дело в музыке; я ее нарочно

так и составил, чтобы она с места поднимала… не давала бы задуматься… так приказано… в сочинениях славных

музыкантов есть странные места — я славно подобрал их — в этом все дело; вот слышите: это вопль доны Анны, когда Дон-Жуан насмехается над нею; вот стон умирающего Командора; вот минута, когда Отелло начинает верить своей ревности, — вот последняя молитва Дездемоны. Еще долго капельмейстер исчислял мне все человеческие страдания, получившие голос в произведениях славных

музыкантов; но я не слушал его более, — я заметил в музыке

что-то обворожительно-ужасное: я заметил, что к каждому звуку присоединялся другой звук, более пронзительный, от которого холод пробегал по жилам и волосы дыбом становились на голове; прислушиваюсь: то как будто крик страждущего младенца, или буйный вопль юноши, или визг матери над окровавленным сыном, или трепещущее стенание старца, — и все голоса различных терзаний чело-

веческих явились мне разложенными по степеням одной

бесконечной гаммы, продолжавшейся от первого вопля но-

ворожденного до последней мысли умирающего Байрона: каждый звук вырвался из раздраженного нерва, и каждый

напев был судорожным движением. Этот страшный оркестр темным облаком висел над танцующими, — при

каждом ударе оркестра вырывались из облака: и громкая речь негодования; и прорывающийся лепет побежденного

болью; и глухой говор отчаяния; и резкая скорбь жениха, разлученного с невестою; и раскаяние измены; и крик

разъяренной торжествующей черни; я насмешка неверия; и бесплодное рыдание гения; и таинственная печаль лицемера; и плач; и взрыд; и хохот… и все сливалось в неистовые

созвучия, которые громко выговаривали проклятие при-

роде и ропот на провидение; при каждом ударе оркестра

выставлялись из него то посинелое лицо изнеможденного

пыткою, то смеющиеся глаза сумасшедшего, то трясущиеся

колена убийцы, то спекшиеся уста убитого; из темного об-

лака капали на паркет кровавые капли и слезы, — по ним

34

34

скользили атласные башмаки красавиц… и все по-прежне- му вертелось, прыгало, бесновалось в сладострастно-холод- ном безумии…

Кн. Одоевский (Бал)

ДРАМАТИЧЕСКИЙ АКЦЕНТ

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой? Ездок запоздалый, с ним сын молодой.

К отцу, весь издрогнув, малютка приник; Обняв, его держит и греет старик.

—Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?

—Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул; Он в тёмной короне, с густой бородой.

—О нет, то белеет туман над водой.

«Дитя, оглянися; младенец, ко мне; Весёлого много в моей стороне: Цветы бирюзовы, жемчужны струи;

Из золота слиты чертоги мои».

—Родимый, лесной царь со мной говорит: Он золото, перлы и радость сулит.

—О нет, мой младенец, ослышался ты:

То ветер, проснувшись, колыхнул листы.

«Ко мне, мой младенец; в дуброве моей

Узнаешь прекрасных моих дочерей:

При месяце будут играть и летать,

Играя, летая, тебя усыплять».

—Родимый, лесной царь созвал дочерей:

Мне, вижу, кивают из тёмных ветвей.

—О нет, всё спокойно в ночной глубине:

То вётлы седые стоят в стороне.

«Дитя, я пленился твоей красотой:

Неволей иль волей, а будешь ты мой».

—Родимый, лесной царь нас хочет догнать; Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать. Ездок оробелый не скачет, летит; Младенец тоскует, младенец кричит; Ездок погоняет, ездок доскакал… В руках его мёртвый младенец лежал.

Жуковский (Лесной Царь)

35

35

ЭПИЧЕСКИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

(Эпический тон)

Архиепископ

Откройся ж нам, всезнающая, кто ты?

В каком краю родилась? Кто и где Счастливые родители твои?

Иоанна

Святой отец, меня зовут Иоанна;

Ядочь простого пастуха; родилась

В местечке Дом-Реми, в приходе Туля; Там стадо моего отца пасла

Яс детских лет; и я слыхала часто,

Как набежал на нас островитянин Неистовый, чтоб сделать нас рабами, Чтоб посадить на трон наш иноземца,

Немилого народу; как столицей И Францией властительствовал он…

И я в слезах молила богоматерь: Нас от цепей пришельца защитить,

Нам короля законного сберечь.

И близ села, в котором я родилась,

Есть чудотворный лик пречистой девы —

К нему толпой приходят богомольцы —

И близ него стоит священный дуб,

Прославленный издревле чудесами;

И я в тени его сидеть любила,

Пася овец, — меня стремило сердце — И всякий раз, когда в горах пустынных

Случалося ягненку затеряться, Пропадшего являл мне дивный сон,

Когда под тем я дубом засыпала.

И раз — всю ночь с усердною молитвой,

Забыв о сне, сидела я под древом — Пречистая предстала мне; в руках Ее был меч и знамя, но одета

36

36

Она была, как я, пастушкой и сказала: «Узнай меня, восстань; иди от стада; Господь тебя к иному призывает.

Возьми мое святое знамя, меч

Мой опояшь и им неустрашимо

Рази врагов народа моего,

Ипроведи помазанника в Реймс,

Иувенчай его венцом наследным».

Но я сказала: «Мне ль, смиренной деве, Неопытной в ужасном деле брани,

На подвиг гибельный такой дерзать?» «Дерзай! — она рекла мне. — Чистой деве

Доступно все великое земли, Когда земной любви она не знает». Тогда моих очей коснулась… Подъемлю взор: исполнено все небо Сияющих крылатых серафимов;

Ив их руках прекрасные лилеи;

Ив воздухе провеял сладкий голос…

Итак пречистая три ночи сряду Являлась мне и говорила: «Встань,

Господь тебя к иному призывает». Но в третью ночь она, явясь во гневе,

Мне строгое сие вещала слово:

«Удел жены — тяжелое терпенье; Возьми твой крест, покорствуй небесам;

В страдании земное очищенье; Смиренный здесь — возвышен будет там».

Ис словом сим она с себя одежду Пастушки сбросила, и в дивном блеске Явилась мне царицею небес,

Ина меня с утехой поглядела,

Имедленно на светлых облаках

К обители блаженства полетела.

Шиллер (Орлеанская дева, д. 1, явл. 10)

37

37

Рассказ Рауля1

Шестнадцать было нас знамен; мы шли

Примкнуть к тебе; наш храбрый предводитель

Был рыцарь Бодрикур из Вокулёра.

Но только мы достигли Фермантонских Высот и в дол, Ионной орошенный,

Спустились… вдруг явился нам вдали

Равнину всю занявший неприятель. Хотим назад… возвратный путь захвачен; Спасенья нет, победа невозможна;

Храбрейшие упали духом, ратник

Оружие готов был кинуть; тщетно, Советуясь, вожди искали средства К отпору — средства нет… Но в этот миг Свершается неслыханное чудо:

Из глубины густой дубовой рощи Выходит к нам девица: яркий шлем На голове; идёт, как божество, Прекрасная и страшная да взгляд,

Итемными кудрями по плечам

Летают волосы… и вдруг чело Сиянием небесным обвилося,

Когда она, приблизившись, сказала:

«Что медлите, французы? На врага!

Будь он морских песков неисчислимей —

За вас господь и дева пресвятая!»

Ивмиг она из рук знаменоносца

Исторгла знамя; с ним вперед и в страшном

Величии пошла перед рядами.

Мы, изумясь, безмолвные, невольно

За дивною воительницей вслед…

Ина врага ударили, как буря.

Оторопев, ударом оглушенный, Недвижимый, испуганными смотрит Очами он на гибельное чудо…

Ивдруг — как будто стал господний ужас Ему в лицо — он дрогнул и бежит,

1«Орлеанская дева» (д. 1, явл. 9), соч. Шиллера, перевод В. Жуковского.

38

38

Бросая, щит и меч; и по равнине

Вединый миг все войско разметалось; Забыто все; невнятен клик вождей; Преследуем, разимый без отпора, Бежит он, глаз не смея обратить;

Вреку стремглав и конь и всадник мчатся.. И то была не битва, но убийство; На месте их две тысячи легло.

Но более в волнах реки погибло… А наши все остались невредимы.

Рассказ Отелло1

Ее отец любил меня и часто Звал в дом к себе. Он заставлял меня

Рассказывать историю всей жизни, Год за год — все сражения, осады И случаи, пережитые мной.

Я рассказал все это, начиная От детских дней до самого мгновенья, Когда меня он слышать пожелал.

Я говорил о всех моих несчастьях, О бедствиях на суше и морях:

Как ускользнул в проломе я от смерти, На волосок висевшей от меня;

Как взят был в плен врагом жестокосердым

Ипродан в рабство; как затем опять Я получил свободу. Говорил я

Ему о том, что мне встречать случалось Во время странствий: о больших пещерах,

Бесплоднейших пустынях, страшных безднах, Утесах неприступных и горах, Вершинами касающихся неба; О каннибалах, что едят друг друга, О племени антропофагов злых

Ио людях, которых плечи выше,

Чем головы. Рассказам этим всем

1 «Отелло» (д. 1, сц. 3-я), тр. Шекспира, перевод П. Вейнберга.

39

39

С участием внимала Дездемона,

Икаждый раз, как только отзывали Домашние дела ее от нас, Она скорей старалась их окончить,

Иснова шла, и жадно в речь мою Впивалася. Все это я заметил И, улучив удобный час, искусно

Сумел у ней из сердца вырвать просьбу Пересказать подробно ей все то, Что слышать ей до этих пор без связи, Урывками одними привелось.

Иначал я рассказ мой, и не раз

В ее глазах с восторгом видел слезы, Когда я ей повествовал о страшных Несчастиях из юности моей.

Окончил я — и целым миром вздохов Она меня за труд мой наградила,

Имне клялась, что это странно, чудно

Игорестно, невыразимо горько;

Что лучше уж желала бы она

Ине слыхать про это; но желала б, Чтоб Бог ее такою сотворил, Как я; потом меня благодарила,

Прибавивши, что, если у меня Есть друг, в нее влюбленный, — пусть он только Расскажет ей такое ж о себе —

Ивлюбится она в него. При этом

Намеке я любовь мою открыл. Она меня за муки полюбила, А я ее — за состраданье к ним.

Вот чары все, к которым прибегал я. Она идет — спросите у нее.

ЛИРИЧЕСКИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ (Лирический тон)

Для берегов отчизны дальней

Ты покидала край чужой;

В час незабвенный, в час печальный

40

40