П.А. Флоренский и современность

С. В. Корнилов

содержание науки как таковой сводится именно к терминам в их взаимосвязях, которые (связи) первично даются определениями терминов... Мы с вами, — обращался философ к студентам МДА, — займемся некоторыми вопросами из истории философской терминологии» [4, с. 229].

В плане к лекциям Флоренского разъяснялось: имеется два момента в строении термина, две задачи: точность и гибкость, богатство, твердый центр и приспособленная гибкость, возможность рассмотрения реальности, подобность. Там же мыслитель дал емкое раскрытие существа самого термина, который, по его словам, — «сжатое описание. В нем неподвижность и устойчивость, но в нем же и биение мысли и бесконечность» [4, с. 230]. Различные наброски планов, в которых объединены главы его труда «У водоразделов мысли», включали следующие разделы и подразделы: «Из истории философской терминологии», «О философском термине. Орудие и человек. Священность орудия. Строение термина. История философии как история терминов», «Возникновение философской терминологии», «Категории естествознания и категории культуроведения», «Об ориентировке в философии (Философия и вера). Понятие об ориентировке. Связь ее с системой категорий», «О терминах в философии (Философия и техника)», «Орудийное значение терминов в философии» [4, с. 355—361]. Каков же был понятийный каркас его собственной концепции?

Сущностное познание истины мыслилось Флоренским не просто как ее касание, а как вхождение в ее недра. Это возможно, полагал философ, «только чрез пресуществование человека, чрез обожение его, чрез стяжание любви как Божественной сущности: кто не с Богом, тот не знает Бога. В любви и только в любви мыслимо действительное познание Истины» [3, с. 74]. Соответственно формировался понятийный строй его мышления, включивший такие элементы, как «духовная жизнь», «антиномия», «познание», «Столп Истины», «вера», «подвиг», «Триединая Истина», «символ», «София-Премуд- рость», «смирение сердца», «любовь благодатная», «духоносная личность», «обожение», «стяжание любви» и др.

41

Статьи

Разобщенность сущности и явления никогда не мыслилась им как внешнее отношение. Напротив, он полагал, что феномен был самим ноуменом, явление — раскрытием духовного мира. В каждом предмете таится символ, некая духовно-веще- ственная структура, и покровы вещества говорят о сущностях, которые без них были бы незримы. Вопрос о том, как общее сочетается с частным, отвлеченное — с конкретным, а духовное — с чувственным, Флоренский называл основной загадкой, волновавшей его на протяжении всей жизни.

Проблема символа интуитивно воспринималась им как «просвечивание сквозь действительность иных миров», означала подглядывание тайны. Так называемые законы природы, с этой точки зрения, казались маской, из-под которой выглядывала подлинная реальность. Если отвлечься от обыденного, привычного, то можно почувствовать присутствие иного, ранее не замечаемого. Сама природа содержит подсказку человеку, направляя его познание по истинному пути: таковы поющие пески, пещеры с нависшими сталактитами, человекообразные скалы, колосс Мемнона, издающий звуки при восходе Солнца.

П. А. Флоренского выдвинул на первый план вопрос об онтологической природе символа. «Бытие, которое больше самого себя, — таково основное определение символа, — пояснял философ в труде «У водоразделов мысли». — Символ — это нечто, являющее собою то, что не есть он сам, большее его и, однако, существенно чрез него объявляющееся»

[4, с. 287]. Раскрывая эту формулировку, он писал, что энергия символа соединена с энергией другой, более ценной сущности и несет ее в себе. В символе происходит откровение одного бытия в другом бытии. Символизация, таким образом, образует общую архитектонику мышления П. А. Флоренского, существенно определяя своеобразие проблемного поля и понятийного аппарата мыслителя.

Список литературы

1. Флоренский П. А. Соч.: В 4 т. М., 1996. Т. 2.

42

С. В. Корнилов

2.Флоренский П.А. Столп и утверждение истины // Флоренский П.А.

Соч.: В 2 т. М., 1990. Т. 1 (1).

3.Флоренский П.А. У водоразделов мысли // Там же. Т. 2.

А. З. Дмитровский, канд. филол. наук, проф.

«ЗАВЕЩАНИЕ» П. А. ФЛОРЕНСКОГО В ТРАДИЦИИ ЖАНРА

«Завещание» П. А. Флоренского не подвергалось всестороннему исследованию, и сам жанр завещания еще не осмысливался в полном объеме своего понятия. Л. Н. Коробейникова определяет завещание только как «жанр древнерусской публицистики, получивший распространение в XVI—XVII вв.» [6, с. 271]. Подобное сужение рамок жанра не оправданно, тем более что Ж. Фавье установил жанровые истоки завещания, восходящие к позднеримской литературе, дальнейшее развитие жанр получил во французской поэзии XIII в. [8, с. 280]; а начиная с Ф. Вийона, в ХV в., завещание входит в состав самой высокой литературной классики. В целом завещание как жанр представляется феноменом духовно-нравственного и культурологического порядка, осуществляющимся на итоговом жизненном рубеже и несущим в себе идею жизнесозидательной непрерывности в поколениях. Прослеживается возникновение, по теории Бахтина [1, с. 237—245], «вторичного», собственно литературного жанра завещания на основе «первичных» духовно-деловых и распорядительных текстов как претворения риторических высказываний в высказывания личностно-стилевого порядка. При этом завещание изначально включало три непременных компонента: конкретную адресность (родственную, дружескую, профессиональную), мысли о собственном уходе и жизненном императиве, выступающем в модусах повеления, распоряжения, сердечно-

43

Статьи

го пожелания, непременной возможности и осознания личного жизненного опыта в его всеобщей значимости.

У нас на Руси начало письменных завещаний в их жизненных целеполаганиях восходит к принятию христианства и формированию представлений о целостности и непрерывности человеческого духа в его провидческой заданности и личной ответственности за его исполнение. Различаются древнерусские завещания светского, государственного, порядка и духовного, монастырского. Первым светским завещанием стало вошедшее в «Повесть временных лет» обращение Ярослава Мудрого к сыновьям, 1054 г., явившееся первым в истории самосознания позиционированием семейно-родовой любви в качестве жизнесозидательного свойства, возводимого к онтологическому абсолюту — Богу: «Вот я покидаю мир этот, сыновья мои; имейте любовь между собой, потому что вы братья, от одного отца и одной матери. И если будете жить в любви между собой, Бог будет в вас и покорит вам врагов» [2, с. 203]. И показательно, что в завещательной духовной грамоте Ивана Грозного, XVI в., обращенной к сыновьям Ивану и Федору, развивается та же идея семейно-родовой любви и в той же наставительной интонировке: «Се заповедаю вам, да любите друг друга, и Бог мира будет с вами. Аще сие сохраните, и вся благодать достигнете» [10, с. 279].

Вторым и, по-видимому, древнейшим мотивом русских завещаний, восходящим к фольклору, является труд. Так, в сборнике великорусских сказок И. А. Худякова зафиксирована сказка «Завещанье», в сюжете которой умирающий отец в притчевой форме наставляет сына жить так, чтобы никому не кланяться, но чтобы все ему кланялись, что при жизненной расшифровке означало раньше всех выезжать на пахоту и возвращаться с пахоты позже всех [3, с. 112]. Трудовой мотив как главный в жизни прослеживается также в «Поучении Владимира Мономаха детям», XII в., также обладающим завещательной характерностью: «Дети мои или кто иной, слушая эту грамотку, <...> пусть примет ее в сердце свое и не станет лениться, а будет трудиться» [2, с. 457]. И с той же высшей онтологической от-

44

А. З. Дмитровский

сылкой: «Бога ради, не ленитесь» [2, с. 461]. И этот же профес- сионально-трудовой мотив в завещательной грамоте Ивана Грозного: «А всякому делу навыкайте» [10, с. 280].

Завещание московского князя Симеона Гордого, ХIV в., знаменуется элементом символической образности как началом художественности жанра: «И свеча бы наша не угасла» [7, с.55]. И не менее важно отметить, что мотив защиты от внешних врагов, заявленный в завещании Ярослава Мудрого, получил травестийно-сатирическое и, следовательно, собственно художественное решение в «Завещании Магнуса, короля шведского». В Софийской летописи запись ХV в.: «А ныне наказываю своим детям и своей братии: не наступайте на Pycь в нарушение клятвы, против того Бог будет и огонь, и вода, чем меня наказывал» [4, с. 243].

Среди русских монастырских завещаний, которые восходят к XIV—XVI вв., выделяются завещания ктиторов, основателей монастырей и творцов монастырских уставов: Пафнутия Боровского, Евфросиния Псковского, также духовная грамота митрополита Макария и особенно показательное завещание преподобного Нила Сорского, которое, по справедливому утверждению Ф. Лилиенфельда, «носит в особенной мере отпечаток своеобразной личности Нила» [5, с. 96], что также обнаруживало признаки жанра завещания в его собственно художественном свойстве. В целом, в монастырских завещаниях жизнь осмысливалась как служение онтологическому абсолюту, Богу, а в государственных завещаниях вepность и пребывание в Боге выступало решающим условием жизненного ycтроения в ключевых началах любви, добра, труда и защиты от внешних врагов.

В русской литературе завещание как собственно литературный жанр, эмансипированный от преемственных практически наставительных задач и преображенный в индивидуальноличностные идейно-эмоциональные художественные высказывания, возникает в новое время и выступает в широком диапазоне вечных мотивов: жизни и смерти, любви и дружбы, творчества и творческого бессмертия, национального и rраждански-

45

Статьи

патриотического установления. Иначе сказать, в мотивах общей философии жизни. При этом показательно, что завещание от Пушкина и Лермонтова в первой половине XIX в. до Николая Заболоцкого и Юрия Кузнецова во второй половине XX в. становится достоянием лирического творчества и «романического» (по Г.Н. Пoспелову) жанрового содержания. Исключение составляет «Завещание» Гоголя, которым открываются его «Выбранные места из переписки с друзьями», 1835 г., — текст прозаическийиконкретнораспорядительного задания.

Утрачивая прежнее свойство реальной автобиографической итоговости, жанр завещания используется авторами в молодые и даже юные годы, и сама завещательная функция жанра, как правило, отчуждается от биографической ситуативности, приобретая характер художественно-образной условности и одновременно жизненной универсальности. Так, юный лицеист Пушкин открыл исторически новый этап жанра стихотворением «Мое завещание друзьям», 1815 г., где непременный для жанра мотив смерти становится условно-поэтической фигурой идеально-безмятежного, радостного существования: «Хочу я завтра умереть / И в мир волшебный наслажденья, / На тихий берег вод забвенья / Веселой тенью отлететь». В другом, уже последекабристском стихотворении Пушкина «Андрей Шенье» (1826) ролевое завещание оказывается встроенным в автопсихологический текст, и мотив поэтического бессмертия типизируется на фоне и в связи с великим общенациональным катаклизмом: «Я скоро весь умру. Но тень мою любя, / Храните рукопись, о други, для себя! / Когда гроза пройдет, толпою суеверной / Сбирайтесь иногда читать мой свиток верный».

У Лермонтова его первое «Завещание» также относится к юным годам, а мотив его — вечное упокоение как форма существования в других и для других: «Когда гроза тот лес встревожит, / Мой крест пришельца привлечет, / И добрый человек, быть может, / На диком камне отдохнет». И его второе одноименное стихотворение 1840 года — роковое предчувствие реального трагического исхода.

46

А. З. Дмитровский

В ХIХ веке распространяются также гражданские, просветительские, революционные, национально-освободительные мотивы завещаний. У Добролюбова и Некрасова восьмистишия завещательного жанра имели биографически итоговый характер и выступали в идеологии революционно-просвети- тельской преемственности. У Добролюбова в 1861 году: «Милый друг, я умираю, / Но спокоен я душою / И тебя благословляю: / Шествуй тою же стезею». У Некрасова стихотворение «Друзьям» 1876-го: «Вам же — не праздно, дpyзья благородные, / Жить и в могилу сойти, / Чтобы широкие лапти народные / К ней проложили пути». У поэта А. М. Жемчужникова программно-идеологическое «Завещание» 1897 г. в ораторскодекларативной интонировке: «Приди; я жду тебя, певец гражданской чести! / Ты нужен в наши времена».

Народно-освободительная идеология роднит завещания в братских славянских литературах. Знаменитый «3аповит» Шевченко (1845) несет мысль о заслуженной вечной памяти в грядущем свободном общенародном братстве: «И меня в семье великой, / В семье вольной, новой, / Не забудьте, помяните / Незлым, тихим словом». И у поляка Словацкого в «Моем завещании» (1839—40), борьба за свободу народа выступает условием бессмертия в народной памяти: «Но, кто знал меня, пусть тот в преданиях расскажет, / Что я отдал отечеству юные годы;/ Что в сражениях стоял я на мачте на страже /

Иушел с Кораблем, погрузившимся в воду».

Инаконец, в лирике Серебряного века завещательный жанр означился мотивом авторского бессмертия в собственно поэтической преемственности. Это известные «три завета» в стихотворении Брюсова «Юному поэту» (1896) и «Завещание» Ахматовой (1914): «Мое наследство щедрое храня... / Счастливой будь, но помни про меня».

На этом глубинном, почти 900-летнем жанровом фоне возникает «Завещание» Флоренского. В своем культурологическом свойстве оно обращает нас к древнерусским распоpяди- тельно-целевым установкам, а в своей эмоционально насыщенной и сугубо личностной стилистике оно становится в pяд

47

Статьи

лирической публицистики. Что же касается мировоззренческих позиций, то здесь происходит органическое соединение православно-религиозной исповедальности с мирским жизненным установлением преемственной связи отцов и детей и семейно-родовой преемственности и целостности как фундаментального свойства любого национального существования и развития. В целом «Завещание» Флоренского выступает как православно-русский нравственный кодекс, в центре которого благодатносущая семейно-родовая идея в своем главном жизненном призвании, которая для самого aвтоpa мыслилась однозначно — в священнослужительстве. «Пусть же в каждом поколении, — обращался он к потомкам, — бу-

дет иерей» [9, с. 441].

Будучи документом автобиографическим «Завещание» Флоренского имело глубокие внешние социально-исторические мотивы, которые сами вошли в текст в качестве столь же напряженной, сколь и гармонически возвышенной рефлексии. И к тому же «Завещание» имеет уникальную композицию. В отличие от традиционно цельных завещательных текстов, у Флоренского текст дискретен и отличается двойным принципом монтажа: по времени создания и по логике развития мысли. Так, «Завещание» состоит из восьми отдельных записей с точным указанием года, месяца и числа и в большинстве случаев места: Сергиев Посад, Москва. «Завещание» создавалось в течение шести лет (1917— 1923) с промежутками, из которых самый большой первый (1917—1919), а затем по одной записи в год. Кроме того, первые шесть записей, т.е. с 1917 по 1919 г., состоят из 12 пунктов с авторской сквозной нумерацией. И еще две записи (1922 и 1923), которые вне нумерации и имеют характер приложения к основному тексту. Таким образом, текст «Завещания» складывался в единстве отдельных композиционно целостных записей и общей логически выверенной завещательнойидеи.

Пронумерованные части текста и приложения к ним образуют четыре смысловых блока. Первый — третий объединяет традиционная и непременная для жанра мысль о собственной смерти и в данном случае — о сакральном духовно-нравст-

48

А. З. Дмитровский

венном обеспечении самих детей-наследников: «Самое главное, о чем я вообще прошу вас, — это чтобы помнили господа и ходили пред ним. Этим я говорю все, что имею сказать» [9, с. 440]. Следующий блок самый большой, он включает пять пунктов (4—8) и посвящен роду Флоренских в его исторически сложившейся и современной духовно-нравственной целостности и следующих отсюда жизненных способностей, возможностей и обязанностей. «Не забывайте рода своего, — пишет он, — прошлого своего, изучайте своих дедов и прадедов, работайте над закреплением их памяти» [9, с. 440]. И жизненный императив автора в наставительной интонировке: «Не ищите власти, богатства, влияния... Нам не свойственно все это; в малой же доле оно само придет — в мере нужной. А иначе станет Вам скучно и тягостно жить» [9, с. 441].

Третий блок, пункты 9—10-й, составляет упомянутая со- циально-историческая мотивация завещательного акта. «Это время революции,— пишет он, — было так тяжело, как только можно себе представить; было и есть, и, Бог знает, сколько еще продлится» [9, с. 441]. И в связи с этим — все большая необходимость религиозно-сакрального обеспечения соборности людей на жизненно-бытовом уровне. Называются даже имена друзей и обобщенно ученики Духовной академии, где преподавал автор, помогавшие их семье в тяжелый период. Четвертый блок, 11—12-й пункты, составляет завещательный нравственный императив, который, в свою очередь, делится на две части — отрицательного и утвердительного состава. Пункт 11-й — предупреждающий в отношении смертного греха зависти, в котором автор видит источник других нравственных пороков, к ним он относит мещанство душевное, мелочность, дерзкие сплетни, злобу, интриги; а его предупреждение «Не осуждайте, не судите старших себя, не пересуживайте [9, с. 441] восходит к Нагорной проповеди: «Не судите, да не судимы будете» (Мф. 7:1). И последний, 12-й пункт, помеченный знаком креста, знаменующим его принципиальную важность, — это жизненный императив в его созидательной и охранительной функции. Это провозглашение самой жизни

49

Статьи

как активного деяния, восходящее в истории жанра к фольклору, к завещательным текстам Ярослава Мудрого, Владимира Мономаха, Нила Сорского, Ивана Грозного. При этом, завещая все делать в жизни «отчетливо, с изяществом, расчлененно», Флоренский Флоренский выстраивает единую «релейную» линию: дело — слово — мысль, т. е. дело как результат слова, а слово как непосредственное бытие мысли, как первопричина и условие жизненной благодати. Вот его главная максима: «Мысль — Божий дар и требует ухода за собою. Быть отчетливым и отчетным в своей мысли — это залог свободы и радости мысли» [9, с. 444]. И в целом сама авторская мысль в означенных 12 пунктах осуществляет восхождение в своеобразной триаде от личного мотива (неизбежности ухода) к мотиву семейно-родового устроения и далее — к мотиву общечеловеческого существования в единстве слова-мысли и дела.

Общая стилистика завещательного текста Флоренского характеризуется камерной речевой интонировкой в минорной тональности. Особым образом акцентируется адресность текста. Имена четырех детей автора предпосланы тексту, а их общее обозначение многократно варьируется, тем самым передаются тончайшие эмоциональные оттенки. Так, четыре раза употребляется «мои милые» и по одному «моим детям», «дети мои милые», «милые мои дети», «милые мои», «мои хорошие», «мои родные», «мои родимые», «мои дорогие», «милые мои детки», «детки мои милые», «милое мое дитятко», «мое родное», «мой сыночек родной». И все завещательные позиции в тексте столь же жизненно фундаментальны, сколь и сугубо доверительны, трепетно эмоциональны в своих речевых формах. В результате они становятся обязательными к исполнению не по наказу и повелению, а по самой любви и безусловной духовно-генетической общности отца и детей.

3авещательные положения текста выступают в грамматических формах, максимально акцентирующих нравственное долженствование самих адресатов. Отсюда обилие глаголов нравственно-психологического состояния: привыкайте, при-

50