Катарсис как категория и феномен современной жизни. Монография

могло рождать и чувство единения, и чувство очищения, и чувство обновления, характерные для катарсиса.

Что же касается «Исповеди» Августина, то в ней рассказывается история обращения к Богу. Сама «Исповедь» имеет и эстетическое измерение: Августин пишет текст так, что в нем рефреном повторяются слова молитвы к богу. Это создает поэтический эффект, свойственный для стихотворной формы: «” Да узнаю Тебя – Ты меня знаешь – да узнаю Тебя так, как Ты знаешь меня.” […] В этом надежда моя, потому об этом и говорю и этой надеждой радуюсь, если радуюсь здравой радостью. Остальные блага жизни стоят тем меньше слез, чем больше о них плачут, и стоят тем больших слез, чем меньше о них плачут»1.

История обращения Августина также эстетизирована: как часто бывает в художественных произведениях, конец его истории мы знаем (даже тот конец, который не знает сам Августин, – канонизацию); интерес представляет то, как Августин дошел до истинного религиозного обращения. В «Исповеди» он пишет: «Во всем, однако, что я перебираю, спрашивая Тебя, не нахожу я верного пристанища для души моей; оно только в Тебе, где собирается воедино пребывающее в рассеянии, и ничто во мне не отходит от тебя. И порою Ты допускаешь в глубине моей редкое чувство неизведанной сладости; если бы пережить его во всей полноте, то не знаю, что будет – этой жизнью это не будет»2. Здесь Августин описывает чувство единения, собирания в едином (Едином) и чувство сладости от переживания этого. Несомненно, в этом описании можно узнать катарсический эффект, хотя заметно, что переживание Августина, конечно же, носит далеко не только эстетический характер. Августин в «Исповеди» вновь и вновь переживает драму своего богообращения вместе с катарсическими переживаниеми преображения и становления его христианской души.

Личность в Средневековье – это, по большей части, требование, а не реальность. Но там, где личность случается, где человеку удается хотя бы ненадолго стать субъектом своих действий, рождается религиозный катарсис переживания гармонии

1 Августин. Исповедь. – М.: Канон+, ОИ «Реабилитация», 2003. – С.

167.

2 Августин. Исповедь. – М.: «Гендальф», 1992. – С. 308.

81

себя в Боге и Бога в себе. Такие личности, как Августин, открывают всю палитру религиозного катарсического переживания

– в молитве, богообращении, исповеди. Катарсис способствует драматизации процесса становления личности средневекового человека, участвуя в создании его сложного внутреннего мира в коллизиях обращения и преображения.

Эпоха Возрождения практически впервые в истории западноевропейской культуры формирует уникальный социальный феномен – катарсис творчества. Выдающиеся личности этой эпохи были названы в научной и философской литературе титанами. Однако из самого наименования нельзя сделать однозначный вывод о том, кем были эти люди и какой тип личности собой олицетворяли. Как известно, все они были гениями сразу во многих областях художественного творчества. Это были люди разного социального происхождения, но обязательно с прекрасным образованием (или самообразованием) и широким диапазоном интересов. Все они ощущали небывалую творческую мощь и способность изменить мир, сделать то, что до них не сделал ни один человек, сравняться в своих силах с Богом. Происхождение и положение в обществе имели для них второстепенное значение.

Основные принципы культуры Возрождения – гуманизм, антропоцентризм – распространялись не на всех, а лишь на тех, кто сделал усилие быть титаном. Лишь если ты раскрыл свою человеческую природу (знаешь древние языки и древних авторов наизусть, сочетаешь в себе философа и политика, поэта, музыканта и художника, умеешь вести себя в высшем обществе и быть аскетом, впитал в себя все знания естественных и гуманитарных наук и занимаешься разработкой новых знаний, да не в одной из областей, а в нескольких, а также сам определяешь свою веру и даже мораль), тогда тебя можно считать Человеком и ты попадаешь под «юрисдикцию» принципа гуманизма. Это означает, что простой необразованный человек, не сделавший, по мнению возрожденцев, и шага к выработке в себе специфически человеческой (культурной) природы, остается жить в Средневековье. В этом особенность возрожденческого гуманизма.

Титаны эпохи Возрождения были разными, но у них можно проследить и общее ощущение, проявлявшееся в разной степени. Одной из особенностей их поведения и самоощущения – то, что

82

А.Ф. Лосев назвал «обратной стороной» титанизма, – была безграничная возможность творить. В этом отношении они чувствовали себя богами. Чувство личной свободы и стремление к самоопределению доходили до того, что они ставили под вопрос законы морали. «Я могу все не только в пределах морали, общества, закона, религии; я могу сам исследовать, что за пределами, дабы самому решать, где им находиться» – такова логика, приведшая к появлению «обратной стороны» титанизма.

Общество было для них организмом, частью которого они являлись, но в то же время который являлся частью их. В романе М. Юрсенар «Философский камень» рассказывается о судьбе медика Зенона, жившего в XVI веке1. Его история схожа с историей другого врача, жившего в XX веке, – ремарковского доктора Равика («Триумфальная арка»2) до мелочей: ни Зенон, ни Равик не являются настоящими именами героев, потому что оба они скрываются (один от инквизиции, другой от гестапо). Оба они путешествуют не только в физическом, но и в социальном пространстве, бывая при дворах и с деньгами, а также нищими и полуголодными. В результате весь мир, в котором они живут, предстает перед ними как на ладони. И хотя ни у Э. Ремарка, ни у М. Юрсенар эта мысль напрямую не высказывается, их герои видят мир прекрасным. Меняя маски и роли, эти герои достигают полноты видения мира. Именно это условие Августин кладет в основу видения красоты: ее может видеть Творец или тот, кто видит мир целым, а не по частям. И даже если подобным героям приходится заканчивать жизнь самоубийством (как это делает Зенон), они делают это по принуждению, не испытывая отвращения к жизни. Скорее, их самоубийство – это последний протест против общества, предлагающего существовать, а не жить, против грубых обстоятельств, последний жест выражения независимости.

Личностные качества и Зенона, живущего в эпоху Возрождения, и Равика, живущего в XX веке, обусловлены не в последнюю очередь их знанием как лицевой, так и оборотной стороны общества. Иногда их личностность оборачивается

сочинений в 11 тт.– М.: АО «Вита-центр», 1991. – Т. 5. – 445 с.

83

маргинальностью (у Равика это выражено сильнее), и это следствие их «путешествий» в социальном пространстве. Они видели мир таким, каким не видел ни один человек, имеющий свое постоянное место в обществе. Равик и Зенон пробовали как разрешенное, так и запрещенное. Они – больше своего общества, выше своего времени, потому что позиционируют себя и в нем, но часто и за его пределами. Эти люди смотрят на мир одновременно и глазами бездомного, и глазами богача, что позволяет охватить мир целостным и красивым, а значит, переживать его катарсически.

Различие Зенона и Равика (как и их эпох) состоит в том, что Зенон видит общество целостным, а Равик – расколотым. У Зенона, в отличие от Равика, нет болезненного ощущения, что он лишний. Зенон – первооткрыватель в современной ему медицине – даже будучи в постоянной опасности, ощущает себя творцом, исследователем. Его катарсическое переживание – это переживание художника или ученого, творящего и открывающего новое. Этот тип катарсиса-(от)-творения (катарсис творца) был характерен для личностей эпохи Возрождения, к какой бы области творчества они ни обращались.

Творчество художника для культуры и самосознания современников никогда не было столь значимым, каким было оно в эпоху Возрождения. Нередко в итальянских республиках художник был вторым человеком (после монарха) в государстве. Живопись обладала мощным онтологическим статусом: она мыслилась как фактор, кардинально меняющий жизнь. Художник полагал, что, рисуя идеальный мир, он приведет к идеалу и мир действительный. Никогда еще до и после Ренессанса не существовало такой веры в метафизические возможности живописи. Художник ощущал себя всемогущим и все могущим. Это титаническое мироощущение, казалось бы, свидетельствует о способности и готовности переживать такие сильные переживания, как катарсис.

Известно однако и другое: титаны обладают противоречивой натурой. Казалось бы, люди с такими амбициями и талантом должны считать, что человек – это венец творения, но в работах философов и литераторов того времени прослеживается иная мысль. А. Якимович пишет, что гуманисты открыли не силу человека, а его знание о собственной слабости. Это выражается даже в проблемах, которые поднимают философы в своих работах.

84

Например, М. Монтень в «Опытах» рассуждает о быте, дружбе, но не поднимает привычных гносеологических, этических и других философских вопросов. А. Якимович пишет, что философ тем самым пытается показать, что «высокие» материи либо не существуют, либо человек о них ничего не может сказать. В таком понимании человеческого удела не ощущается ни грусти, ни горечи. Вместо этого в литературе появляются герои с острыми шутками и комическими выходками – у Ф. Рабле, У. Шекспира, М. Сервантеса. Герои Возрождения знают о слабости и ничтожности человека, но в самом этом знании находят силу и вдохновение.

Способность видеть уродство и малость человека ощущается в полной мере уже на картинах П. Брейгеля и И. Босха, а могучие скульптуры Микеланджело словно раздавлены своим титанизмом. Здесь возрожденцы открывают в человеке способность быть созерцателем своих слабостей и отражают это не в трагедии, как в Античности, а в карнавализованном сознании и ироническом романе. Вероятно, еще и по этой причине возможность творить превозносится возрожденцами: такое смешное существо, как человек, может еще и пародировать, изображать свою немощь, уродство, бессилие. Уж на это-то точно способен один лишь человек, и возрожденцы не гнушаются гордиться этим отличительным признаком человеческого рода.

В эпоху Возрождения появляется новый тип катарсиса, связанный с творческой природой личности этого периода, – катарсис (от) творения, катарсис самого автора. Впервые ощущается, что творит сам человек, а не Бог, род или общество1.

1 «Катарсис автора – это просветление во время творчества, это – ощущение власти над миром, возможность «прожить» несколько десятков, сотен, тысяч новых жизней вместе со своими героями, в совершенно фантастических ситуациях, придуманных мирах, возможность почувствовать себя Демиургом. И особенно волнующе осознает себя художник при создании трагической, безвыходной ситуации в своих произведениях. Ведь только он в состоянии разрешить самим же созданную безысходность – новым творением на более высоком уровне». Златковский М. Тема трагедии в сатирическом изобразительном искусстве // Катарсис: метаморфозы трагического сознания. – СПб.:

Алетейя, 2007. – С. 272.

85

Пусть этих людей не так много, однако они признают за каждым человеком возможность стать личностью. Катарсис (от) творения позволяет им почувствовать, что они не только равны обществу, но могут быть и больше него: именно несвоевременность мыслей и творений таких людей, как Леонардо да Винчи и других титанов, указывает, что личности эпохи Возрождения способны не просто восполнять дефицит социальности, но и подниматься над историческими и социальными обстоятельствами.

На материале катарсиса творчества видно, что эта эстетическая реакция эволюционирует вместе с культурой. Возрожденцы открыли не просто катарсис-от-творчества, но и то, что он выступает способом преодоления малости, слабости, ничтожности и бессилия человека.

Как уже говорилось, в Новое время личность становится массовым типом человека. Кроме того, появляются разные типы личности. Подобная социальная дифференциация указывает и на множество вариантов катарсического опыта.

Становление личности как массовой формы существования человеческого в человеке – процесс болезненный. Он обусловлен разрушением традиционного общества и утверждением капиталистических отношений. Если раньше положение человека в обществе определялось положением его семьи и ее прародителей, то в XVII в. Ничто не гарантировало, что, родившись в семье крестьянина, человек не побудет в социальной роли солдата, ремесленника, торговца и т.д. Возникло ощущение бездомности1. Чтобы заново обрести общий дом человека, необходимо искать то, что связывает всех здесь, на земле. И этим связующим звеном оказывается общество2. Массовое появление личностей может происходить лишь благодаря, а не вопреки обстоятельствам. Чтобы оно осуществилось, необходимы объективные общественные условия.

1 В Средневековье существовало представление о «мистическом теле», являвшемся символом единства всего христианского мира и трактовавшемся как символ единства общества. Не надо было заботиться о том, на чем держится единство людей – христианство давало эту почву.

2 См.: Согомонов А.Ю., Уваров П.Ю. Парадоксы вывихнутого времени, или как возникло социальное // Конструирование социального.

Европа. V-XVI вв. – М.: Эдиториал УРСС, 2001. – С. 135-159.

86

Личность Нового времени существует в пространстве между двумя диалектическими процессами – собиранием и разбиранием себя. В момент разбирания она встраивает в себя новые общественные отношения и происходит рождение новой личностной структуры. Это выстраивание иной личности – процесс в том числе и эстетический: гармонизируя внутри себя новое содержание общественных отношений, личность придает ему и соответствующую форму. Таким образом общественные отношения встраиваются в процесс разбирания, собирания, деконструкции и обновления человеком себя.

Не только себя, но и весь мир личность теперь может воспринимать эстетически (наличие эстетического вкуса вообще является атрибутивным качеством личности). Художники впервые обращают внимание на быт, причем самых разных слоев – и бедняков, и среднего класса, и аристократии. Это свидетельствует и об эстетическом восприятии повседневной жизни, и о ее сознательной эстетизации. Катарсис становится возможным в повседневной жизни каждого человека. Этот тип «повседневного» эстетического переживания напоминает чем-то эстетическое восприятие японцев: важно не только что кушать, но и то, как обставлена церемония; важны мелочи вроде одного цветка в вазе или рассеянного света в комнате и т.д. Конечно, в таком эстетическом мировосприятии играет роль и настрой человека, и момент, обстоятельства. Подобное переживание описывает Я. Кавабата в романе «Стон горы»: «Свадьбу Синго и Ясуко отпраздновали в ее доме. Бракосочетание единственной оставшейся в живых дочери устроили не у жениха, а в ее доме, – такова была воля отца.

Синго помнит, что, когда они обменивались чашечками сакэ, упал каштан.

Ударившись о тяжелые каменные плиты садовой дорожки, он из-за ее крутизны отлетел далеко в сторону и упал в быструю горную речку. Полет каштана, после того как он ударился о камень, был так удивительно красив, что Синго чуть не вскрикнул в восторге: «О-о». И тут же посмотрел на окружающих.

87

Никто из них, кажется, не обратил внимания на какой-то упавший каштан»1.

Казалось бы, картина, представшая перед глазами героя, обыденная. И тем не менее в увиденном есть нечто такое, что заставило героя пережить катарсическое чувство. Интересна ситуация, в которой был герой во время описанных переживаний. Он женится, и вся сцена происходит в доме его невесты. Но свадьба для героя – не радостное торжество. Его невеста приходится сестрой покойной любимой девушки героя. Он женится по долгу, а не по любви. И сам эпизод с падением каштана вспоминает, будучи в возрасте, осознавая всю прожитую жизнь с нелюбимой женой, судьбы их детей и внуков. Иными словами, падение каштана – ситуация обыденная, но в необычных обстоятельствах, и она вызывает катарсис. Последний является неповседневным чувством в повседневной ситуации. Именно такой тип катарсиса становится достижением и нововременного западноевропейского человека, открывающего для себя поэзию повседневной жизни.

Можно сказать, что в Европе XVII века эстетическое восприятие, как и личностные качества, характерны для всех слоев населения. В фильме «Девушка с жемчужной сережкой» (реж. П. Уэббер, 2003), рассказывающем о создании одноименной картины Вермеера, художник обнаруживает тонкий художественный вкус у своей служанки, которая не умеет даже читать. По сюжету фильма именно эта девушка действует как личность, определяя, по возможности, свою жизнь так, как она сама того желает. Получается, что личность Нового времени использовала, если можно так выразиться, катарсис в жизненно важных ситуациях. Если катарсис представляет собой концентрацию душевных и духовных (т. Е. психических и метафизических) сил человека, то он способствует его «очищению» и новому обретению себя. Катарсическое переживание собирает личность как личность. Именно такой человек способен действовать в качестве субъекта собственной и общественной жизни.

1 Кавабата Я. Стон горы. – М.: Художественная литература, 1975. –

С. 24.

88

Итак, мы убедились в том, что катарсис в истории культуры постоянно наращивает свой потенциал восполнения нехватки социального. Этот процесс получает новый импульс, особенно начиная с Нового времени, когда катарсис становится индивидуальной эстетической реакцией и участвует в формировании личности как целостного субъекта социальной деятельности.

Опыт нововременной западноевропейской культуры и анализ этого опыта позволяют сказать, что катарсис представляет собой индивидуальную практику восполнения недостатка социальности в личностной форме общественных отношений.

В античной культуре тип личности можно назвать сократическим, поскольку Сократ был самым ярким его представителем. Его роль заключилась в превращении экстасиса родового тела в катарсис полиса, общества. Новорожденный полис без родовых связей грозил распадом, потому совместная катарсическая практика была призвана восполнить недостаток социальных связей и объединить людей в одно общество. В период Средневековья личность становится трансцендентной величиной, но каждый человек обязан стремиться к ней. Христианство провоцирует создание и осознание человеком своего внутреннего мира и его ориентации на Бога. Это позволяет формироваться таким качествам, как совесть, рефлексия, воля, которые являются атрибутами личности. Средневековая личность испытывает религиозный катарсис при обращении к Богу, молитве, покаянии и т.д. Личность в период Возрождения остро переживает обособленность своего «я» и его почти божественные способности. Основным видом катарсиса для нее становится катарсис (от) творения. В Новое время личность уравновешивает представление о собственной мощи и социальной и исторической необходимости. Теперь событие катарсиса может случаться не только в момент творения или религиозных переживаний, но и в повседневности, от понимания и созерцания самых простых ежедневных дел.

Конечно, в современной культуре наблюдается кризис личностного начала, и говорить о массовом существовании личности не получается. Однако провокацию, толчок к личностному началу дают различные социальные процессы, среди которых и катарсис, соединяющий в себе эстетическую и

89

социальную реальность в одно значимое событие. Оно социально не только в своей сущности, но и на своей «границе»: там, где формируются условия вхождения и погружения в него.

§ 3. Катарсис как личностная форма общественных отношений в современном мире.

Одна из современных функций катарсиса обусловлена спецификой своеобразного чувства истории, возникшего в Западной Европе в ответ на Вторую мировую войну, холокост, колоссальный рост темпов исторического развития, противостояние двух мировых социальных систем и крах социализма. Все эти события вызвали к жизни присутствие исторического сознания в массовом обществе и у массового человека. Это сознание не было инспирировано распространением исторических знаний или идеологией. Во многом оно стало продуктом своего рода эстетического взгляда на историю. Такой взгляд тем более усиливался, чем дальше во времени находилась личность по отношению к историческим событиям, быстро уходящим в прошлое. Об этом взгляде на историю, по сути дела, говорит Г.-Г. Гадамер в эссе «Эстетика и герменевтика». Буквально речь идет о герменевтическом ракурсе восприятия исторического контекста через свидетельствующие о нем тексты. Художественные произведения здесь оказываются особым видом артефактов, сквозь призму которых современный человек смотрит на реальный исторический процесс. За счет чего возникает такая возможность?

Как пишет Г.-Г. Гадамер, у художественного произведения всегда есть свое настоящее время, которое и позволяет ему обращаться к зрителю непосредственно, напрямую1. Художественное произведение отличается тем, что зритель, в первую очередь, видит его прямой смысл, то, о чем оно говорит каждому человеку любой эпохи. Вторым смысловым планом является исторический контекст произведения, где проявляются смыслы, самим автором, может быть, и не предполагаемые. Г.-

1 Гадамер Г.-Г. Эстетика и герменевтика // Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного. М.: Искусство, 1991. – С. 256.

90