Катарсис как категория и феномен современной жизни. Монография

Г. Гадамер отмечает, что человек, обращающийся к художественному произведению, предполагает и даже, можно сказать, верит в существование целостного смысла. Нельзя сказать, что смысл складывается по мере постижения каждой части текста, он существует как некая предданость и лишь затем как сама данность. Г.-Г. Гадамер фактически указывает, что для «понимания» нужна «вера»: «Нельзя понять без желания понять, то есть без готовности к тому, чтобы нам что-то сказали. Было бы недопустимой абстракцией думать, будто надо сперва каким-то образом переселиться в эпоху автора или его первого читателя путем реконструкции всего его исторического горизонта, и только потом мы начинаем слышать смысл сказанного»1.

Это означает, что существует сначала художественное восприятие, которое затем переводит внимание читателя в историческую плоскость видения художественного произведения (а затем и всего остального исторического контекста). Можно сказать, интерес современного человека к историческому времени опосредован и даже создан художественным восприятием. Как пишет сам Г.-Г. Гадамер, герменевтика связует дух и дух «и приоткрывает нам чуждость чужого духа. Открытие чужого означает здесь, однако не только историческую реконструкцию «мира», в котором художественное произведение развертывало свою первоначальную значимость и функцию, оно означает также и услышание того, что нам говорят»2.

Социально-культурные предпосылки современного эстетического понимания исторического времени начали развиваться с появлением личностей нововременного типа. Их возникновение было не только результатом объективного историко-культурного процесса, но и следствием реализации проекта Просвещения. Разум, открывающий путь к знанию, просвещенцы считали священным качеством человека, ведущим к моральному, эстетическому, научному и общественному прогрессу. Теории общественного устройства и развития вели к идее овладения человеком историей, к возможности ее постижения и

1Гадамер Г.-Г. Эстетика и герменевтика // Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного. М.: Искусство, 1991. – С. 262.

2Гадамер Г.-Г. Эстетика и герменевтика // Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного. М.: Искусство, 1991. – С. 262.

91

управления ею. Как известно, результатом эпохи Просвещения стала Великая Французская революция, итоги которой, в конечном счете, не были адекватно осмыслены ее участниками: ни революционными вождями, ни массами. Здесь философско- общественная мысль столкнулась с трудностью постижения истории, понимания законов общественного развития и самого человека как индивидуально-общественного существа. Следующий век – XIX – будет назван веком истории. Г. Гегель выведет свою диалектическую формулу: «Я есть МЫ», а К. Маркс обоснует общественную природу человека самыми рациональными, научно- философскими методами. Ощущение, живое чувство истории проникает в личностный мир человека. Философ XX века – Г.- Г. Гадамер – напишет по этому поводу: «Мы живем, как мне кажется, в состоянии непрерывного перевозбуждения нашего исторического сознания»1.

Причиной этого перевозбуждения является невозможность опереться на вечный порядок природы или истории. Исчезает представление о едином временном континууме, каждый день – новый и важный для истории, но как он вписан в общий порядок и существует ли вообще таковой – неизвестно. Сложность состоит еще и в том, что понимание, а точнее, ощущение истории складывается у современного человека в индивидуальной форме, и, возможно, именно поэтому оно опирается на эстетику. Не случайно эстетическое отношение к истории буквально пронизывает социальную философию Г. Гегеля. В предисловии к его «Эстетике» Мих. Лифшиц пишет о существовании «умного места» истории, которое возникает именно на пересечении художественного и исторического сознания. М. Лифшиц пишет: «Эстетика Гегеля – это повесть о том, что, несмотря на жесткий ход исторического процесса, в котором всякое изобретение ведет к утрате и за все нужно платить, есть некая точка схода, где в тесном единстве соприкасаются история и природа, всеобщий процесс накопления абстрактных форм цивилизации и конкретной самодеятельности личности, напряжение человеческой воли и свободная игра сил, царство необходимости и царство свободы. А если такое «умное место», как говорили древние греки, есть или по крайней мере

1 Гадамер Г.-Г. Истина и метод. Основы философской герменевтики. – М.: Прогресс, 1988. – С. 41.

92

возможно, то мир действительный не лишен ни сердца, ни разумного смысла…» 1. Иными словами, «умное место» – это встреча человека-субъекта и с природой, и с историей, точка слияния, взаимополагания и перехода объективного и субъективного. Не это ли вычитал А.Ф. Лосев у Аристотеля, когда анализировал его понимание катарсиса как слияния субъекта и объекта?

«Умное место» истории отвечает принципу красоты как полноты видения (уже упоминавшийся нами взгляд Августина Блаженного). Это эстетическое (но вне искусства) и одновременно историческое (а, значит, общественное) видение действительности, потенциально сопровождающееся катарсическим эффектом. Достаточно вспомнить хотя бы И. Канта, нарушившего свой многолетний распорядок дня, когда стало известно о взятии Бастилии.

Так, материалистическое понимание общества создано К. Марксом в период, когда классовые отношения буржуазной цивилизации были наиболее прозрачными и достигли классической формы. Сложилась редкая в истории ситуация удивительного совпадения объективной прозрачности общественных отношений для анализа, с одной стороны, и субъективной готовности и способности постичь эту ситуацию и осмыслить способы влияния исторических субъектов на ее развитие, с другой. Это было, несомненно, то самое «умное место» истории, и катарсическая реакция здесь была бы естественной. В конце концов, из этой точки истории К. Маркс мог видеть не только общество в полноте его общественных отношений, но и всю историю взглядов на общество, предшествовавших его собственной теории. Подобная картина кажется грандиозной, и катарсис вызывается именно этим ответом на столь долго разгадываемые вопросы.

В философском осмыслении истории К. Маркса присутствуют такие эстетические категории как, например, комедия, трагедия, ирония, фарс. Они оказываются применимы к историческому процессу и его анализу. История, как раньше повседневная жизнь, может теперь восприниматься как драматическое художественное произведение или, шире, как

1 Гегель Г. Эстетика. Т. 1. – М.: Искусство», 1968. – С. II.

93

эстетический процесс. Тогда и катарсическое восприятие исторического процесса вполне возможно как разновидность социального катарсиса. Ф. Ницше продолжает эту тенденцию в работе «О пользе и вреде истории для жизни», где говорит о восприятии истории как о творческом процессе. Саму эту работу он начинает словами И. Гете (поэта!): «Мне, во всяком случае, ненавистно все, что только поучает меня, не расширяя и непосредственно не оживляя моей деятельности»1. Ф. Ницше определяет роль исторического познания для «жизненного мира» человека. При этом оказывается, что историческое знание может вредить «жизненности» человеческого духа. Единственный способ избежать архивного и мемориального отношения к истории – это быть сознательным участником исторического процесса. Если мы не можем изменить историю, то можем определить свое отношение к ней, воспринимать ее как касающуюся нас. И все это отношение через творческое начало – эстетично.

История как рассказ о прошлом существует в дискурсе, словесно оформленном предложении. А можно ли историю как реальный процесс верно изложить на бумаге? В. Подорога (в книге «Выражение и смысл») пишет, что, по крайней мере, в автобиографии рассказать все так, как сложилось в жизни, невозможно, и причина этого – эстетизация рассказа2. Не действительно произошедшее, а слово его описывающее является главным действующим лицом в автобиографии. Следуя слову, пишущий излагает не то, что было, а то, как он видит, что хотелось бы видеть или что по логике языка здесь надо сказать. И эта функция языка, относящаяся не только к написанию автобиографии, но и к написанию всякой истории, несомненно, эстетическая. Если следовать ницшеанскому взгляду на понимание истории, то она требует эстетического отношения к себе, дабы оставаться живым процессом. И катарсический эффект становится вполне естественным в восприятии исторических событий.

Думается, можно обнаружить свидетельства катарсической реакции, которые доказывают, что активные деятели истории

1 Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни // Ницше Ф.

Сочинения в 2 тт. – М.: Мысль, 1990. – Т. 1. – С. 159.

2 Подорога В.А. Выражение и смысл. – М.: Ad Marginem, 1995. – С. 335-336.

94

испытывали катарсис. Когда В.И. Ленин говорит: «Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, свершилась!», – это катарсическое переживание свершенной самими людьми истории, на что указывают слова «о которой так много говорили»; можно добавить

– в которую все так верили, которую не раз пытались совершить. Ожидание и вера в свершение, неудачные попытки реализовать желаемое и, наконец, осуществление – такой процесс укладывается в определение катарсиса, данное Л.С. Выготским: столкновение противоречивых планов «есть» и «должно быть», напряженное ожидание их пересечения и уничтожение противоречия между ними в самый напряженный момент. Слова, сказанные В.И. Лениным публично, содержат этот катарсический потенциал.

Катарсически воспринимать историю способны не только те, кто является заметной исторической личностью, но и рядовой человек, участвующий и сопереживающий событиям исторического масштаба. Наглядным примером является победа в Великой Отечественной войне. Даже сегодня Девятое мая воспринимается как всенародный праздник. В переживании Победы главными чувствами были чувство единения, радости, облегчения от наконец-то свершившегося очищения, потому что произошедшее является благом. Переживание радости от Победы и в рассказах очевидцев, и в художественных образах представлено явно в категориях катарсической реакции.

Все вышеперечисленные типы катарсического восприятия истории можно назвать положительными в том смысле, что история представляется гуманистическим, человекоориентированным процессом: она имеет человеческие измерение и лицо. Однако в XX веке было выработано и другое, негативное отношение к обществу и истории. Речь идет об экзистенциалистском направлении в философии. Родившиеся в те же годы Первой и Второй мировой войны экзистенциалисты по- другому переживали военные события и имели иной взгляд на их результаты, что связано во многом с той особой позицией, с которой они смотрят на мир. Они сфокусировали свое внимание на человеке-брошенном-в-мир, человеке, обреченном на свободу, если пользоваться определениями М. Хайдеггера и Ж.-П. Сартра. Для экзистенциалистов общество и история стали чем-то враждебным

95

по отношению к целому «потерянному» поколению, фактически испытавшему на себе предательство со стороны общества. Ход истории с этой позиции не имеет отношения к целям и нуждам человека. Это значит, что единственная опора человека – он сам. Но что может один человек? И как выжить и жить, оставаясь человеком, в одиночку? Философское осмысление этих вопросов осуществляли Ж.-П. Сартр, А. Камю, А. Мерло-Понти и другие философы. Но были и писатели, решавшие эти вопросы также на философском уровне. Среди них Э.М. Ремарк и Э. Хемингуэй. Их относят к писателям так называемого «потерянного поколения». Этот термин, как отмечает Э.Ю. Соловьев, часто понимается неправильно, будто к «потерянному поколению» принадлежат морально изувеченные войной люди. В действительности же «потерянное поколение» не принято самим обществом, и произошло это потому, что люди, принадлежащие к этому поколению, знают об обществе нелицеприятную правду. Те, кто в полной мере окунулся в трагедию мировых войн XX в., увидели общество без прикрас и больше не могли согласиться, что привычная общественная жизнь является нормальной. В понимании того, что такое норма, «потерянное поколение» и обыватели, не видевшие войны или, что еще хуже, видевшие ее краем глаза, резко расходятся. Э.Ю. Соловьев отмечает такой психологический эффект: если человек лишь соприкоснулся со страхом, он боится пережить снова то же и пытается забыть пережитое; однако тот, кто в полной мере ощутил смертельный страх и сумел его преодолеть, обнаруживает мужество перед самыми безвыходными ситуациями. Именно таких людей обычно не принимает послевоенное общество. Это связано с тем, что общество не желает учиться у истории и ее уроки старательно забываются во имя сиюминутной выгоды1. Жизнь людей, принадлежащих «потерянному поколению», лишена и Бога, и общества, на которые можно надеяться, и самой надежды. У них остается последняя опора – Красота.

Герои Э. Хемингуэя описываются, на первый взгляд, очень поверхностно: они едят и пьют, ездят отдыхать и развлекаются, у них случаются романы. Но за всем этим проглядывает особое

1 См.: Соловьев Э.Ю. Цвет трагедии белый // Соловьев Э.Ю. Прошлое толкует нас. – М.: Политиздат, 1991. – 432 с.

96

эстетическое отношение к миру. Они подчиняют свою жизнь красоте. Они умеют видеть и ценить красоту и жить по ее законам, поэтому даже если не ставят себе такую цель специально, катарсическое переживание находит их в самый трагический момент жизни. Э.Ю. Соловьев считает, что, например, в случае с Джейком Барнсом (герой романа Э. Хемингуэя «И восходит солнце»1) это обусловлено его способностью жить и наслаждаться каждым днем, что проистекает, в свою очередь, именно из военного опыта. «Восприятие Джейка Барнса постоянно остается на уровне катарсиса, который обеспечила война, – пишет Э.Ю. Соловьев. – Каждую вещь и каждое событие он умеет видеть так, как увидел бы ее солдат, находящийся на грани гибели»2. Э.Ю. Соловьев отмечает, что катарсис возникает при прохождении через страдания и что в катарсическом переживании рождаются трагическое мужество и умение наслаждаться жизнью. Последнее словно награда, воздаяние за пережитое. Получается, что человек открывает в себе способность наслаждаться жизнью тогда, когда проходит очищение страданием. Это, как ни странно, иногда становится условием глубокого эстетического восприятия.

Э. Ремарк в романе «Возлюби ближнего своего» рассказывает историю эмигрантов-евреев. Один из них – Штайнер

– долгое время скрывался от гестапо. Его жена, сохранившая гражданство, смертельно заболевает. И тогда Штайнер решается на отчаянный шаг: приехать к ней в больницу, прекрасно зная, что его арестуют. Его борьба завершена, осталась лишь любовь. Э. Ремарк описывает ощущения последней ночи героя перед приездом: «Ему чудилось, будто жилы его открылись и из них хлещет кровь; она вливалась в широкий поток, бушевавший вне его, и этот поток набухал и возвращался к нему, поднимая его руки и нес их куда-то далеко, к другим рукам, протянутым навстречу… Бурливый круговорот отламывал и уносил от него кусок за куском, растапливал его одиночество, как буйные вешние воды растапливают льдинку. В эту единственную и бесконечную ночь он испытал одинокое счастье, ощущение великой слитности бытия,

1Хемингуэй Э. Фиеста (И восходит солнце). – Рига: Лиесма, 1989.

–285 с.

2Соловьев Э.Ю. Цвет трагедии белый // Соловьев Э.Ю. Прошлое толкует нас. – М.: Политиздат, 1991. – С. 262.

97

словно плескавшегося у его груди. И здесь было все – и жизнь, и потерянные годы, и блеск любви, и глубокое сознание неизбежности возвращения, но уже по ту сторону гибели»1.

Вэтом отрывке Штайнер возвращается к бытию и миру людей, ощущает единство с ними и это единство доставляет ему радость: он прощается со своим одиночеством. Эта точка пересечения смыслов представляет собой, несомненно, катарсическое переживание. Штайнер не звал эту красоту и силу, они сами пришли к нему как награда за его подвиг и любящее сердце. Это красота, существующая объективно, сама по себе, открывающаяся как здесь-бытие, красота, истина, добро, дающиеся даром – как дар – тому, кто приблизился к ним, может быть, сам того не понимая.

Экзистенциалисты обнаружили «пограничные состояния» – перед опасностью или в большой радости, в сильном удивлении или любом другом переживании человека, заставляющем его открыться. Это состояние, вызывающее в человеке процессы «разборки» привычной структуры собственного внутреннего мира

иего деконструкции, новой «сборки». Такие процессы не обязательно ведут к становлению личности, но они суть моменты добровольного выбора, за которые человек не может отвечать. История дала всем современникам возможность нести такую ответственность, а значит и спрос – с каждого.

Впроизведениях Э. Хемингуэя и Э. Ремарка пограничные состояния мыслятся как исток катарсического переживания. Штайнер принял вызов судьбы и мир таким, каков он есть; в описании его катарсического чувства ощущается реализм, и это реалистическое восприятие человечно. Примирение с трагическим

исходом судьбы дарует Штайнеру не жизнь, а смерть, но смерть, после которой человеческое начало остается жить2.

1Ремарк Э.М. Возлюби ближнего своего. В 2 кн. Кн. 2. – М.: ООО

«Издательство АСТ», 2000. – С. 294.

2Смерть одного из героев романа – папаши Морица, человека, посвятившего последние годы жизни спасению еврейских детей от нацистов, – Ремарк описывает как путешествие: «… Кто-то, похожий на него [Морица – Б.Е.], встал с постели, вышел через окно и направился по мосткам к кораблю, который еще только что покачивался на сумерках жизни, а теперь поднял якорь и медленно заскользил вдаль». Вход в рай

98

Катарсис, описываемый экзистенциалистами, – это катарсис отторжения истории. Под историей здесь понимается тот процесс, который описывается в школьных учебниках или научных трудах по истории. Это некоторая совокупность важных, крупных событий, изменивших судьбы миллионов людей. Так вот, для героев Э. Ремарка и Э. Хемингуэя, как и для всего «потерянного поколения», эта история не воспринимается как единственно возможная. Штайнер открывает другую сторону исторического процесса – своеобразную мета-историю. Он живет по законам того времени, в котором родился, но действует и чувствует наперекор ему. Его катарсис последних дней представляет собой острое чувство единства с историей, но не с событими холокоста и даже не с мировой войной, а со всем человечеством и человеческим, которое живет, изменяется, умирает и воскресает в этой истории. История приобретает в таком мировосприятии трансцендентное, или метафизическое, измерение и становится мета-историей. Мета- история – это процесс, не видимый взору историка, но ощущаемый теми, кто осознал: реальность глубже и сложнее того, чем является жизнь конкретных участников определенных, пусть даже весьма значимых событий. Так, Пьер Безухов, находясь в плену у

Мориц Розенталь принимает поначалу за таможню и между ним и «стражем» происхожит диалог: «-Папаша Мориц, – вновь послышался голос, - выйди из-за этого куста печали и забот». […] « Да еще мое имя знает! Вот так невезение! – пробормотал Мориц. – Видимо, меня и отсюда когда-то высылали. Значит, по последним законам, дадут, по крайней мере три месяца. Хоть бы кормили прилично. И только бы не давали читать «Семейную газету» за 1902 год, а что-нибудь посовременнее. Например, Хемингуэя – этого я бы почитал с удовольствием». Мориц объясняет «стражу», что он не имеет паспорта, а также въездной визы, вида на жительство и права работать. В конце концов он добавляет: «В общем – я еврей. К тому же лишенный гражданских прав и высланный из Германии. Живу годами на нелегальном положении». «Страж», обещающий за каждый «пункт» признания Морица те или иные послабления, при последних словах воздевает руки к небу и зовет двух ангелов – « всех страдальцев» и «всех безродных», которые, будучи лично приставлены к Морицу, и уводят его за врата. (Ремарк Э.М. Возлюби ближнего своего. В 2 кн. Кн. 2. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2000. –

С. 316-321.)

99

французов, вдруг смеется попыткам солдата не пустить его куда- то: «Меня, мою бессмертную душу не пустить?!». Катарсис предощущения мета-истории вызывается именно таким недоумением и освобождением перед попыткой так называемой мировой истории править жизнью человека.

Таким образом, историческое восприятие современного человека опосредуется художественным, и катарсис оказывается личностной формой переживания и постижения исторических событий. Функция события катарсиса состоит в том, что он поднимает человека на уровень философского отношения к истории: в трагических коллизиях XX века люди способны почувствовать что-то сверх череды исторических фактов – метафизику истории, жизнь большую, чем она представляется привычному взгляду историка.

Говоря о метафизическом катарсическом восприятии истории современным человеком, мы вольно или невольно всегда имеем в виду личность. Это герой нашего времени, который сознательно ставит себя в позицию индивидуального взаимодействия с Историей, обществом. Однако абсолютное большинство наших современников являются обитателями массового общества. Возможно ли катарсическое переживание в жизни человека-массы и какую социальную функцию оно играет?

Как уже отмечалось, в условиях массового общества категория «личность» употребляется не часто. Вместо нее актуальными стали понятия идентичность, лицо (персона), дивид. Эта ситуация в теории отражает реальный исторический факт исчезновения личности как массового типа человека. Оборотной стороной процесса становится появление массового общества. Однако «масса», как и «личность», – понятие с собственным историческим содержанием. Масса вызывает ассоциации с социальным образованием, в котором все элементы одинаковы и способны подчиняться единой силе, не оказывая ей собственного сопротивления. Именно с таким понятием массы связаны представления о массовых обществе, культуре и искусстве.

Однако нельзя забывать о том, что всего несколько десятилетий назад в социально-философском дискурсе (по крайней мере, в российском) присуствовал другой термин – массы. Тогда речь шла о культуре масс, нетождественной массовой культуре, о

100