Возвращение истории и конец мечтаний. Монография

сами диктаторы изо всех сил пытаются отстоять принцип суверенной неприкосновенности.

Война в Косово в 1999 г. оказалась для России и Китая драматическим поворотным моментом, даже более тревожащим, чем война в Ираке в 2003 г. Оба этих государства осудили интервенцию НАТО не только потому, что самолет американских ВВС нанес бомбовый удар по посольству Китая, а состоявшие

вотдаленном родстве с Россией славянские братья в Сербии стали объектом огневого поражения авиации НАТО. Когда Россия пригрозила, что блокирует это военное вмешательство

вСовете Безопасности ООН, руководство НАТО проигнорировало рассмотрение этого вопроса в ООН, единолично приняв решение и, таким образом, лишив Россию одного из немногих инструментов международного влияния.

Сточки зрения Москвы это было явным нарушением международного права не только потому, что эти вооруженные действия начались без санкции ООН, но и потому что это было военное вмешательство в дела суверенного государства, которое не совершило никакой внешней агрессии.

Согласно пекинской оценке этих событий интервенция, основанием для которой послужило только нарушение прав человека, стала новой и мощной демонстрацией стратегии мирового господства либерального гегемонизма100.

Даже спустя несколько лет после этих событий Путин продолжал настаивать, чтобы западные нации «отказались от столь пренебрежительного отношения к международному праву» и не пытались «подменять санкции, которые должна давать Организация Объединенных Наций, решениями НАТО и Евросоюза»101.

В данном случае русские и китайцы заняли одинаковые позиции, нашедшие понимание в определенных кругах. В связи с этими событиями такой авторитетный американский политический деятель, как Генри Киссинджер, высказал опасение, что «грубый отказ от понятия национального суверенитета» несет в себе риск того, что мир вообще сорвется с якоря, который удерживает все страны в рамках международного юридического порядка.

Однако Соединенные Штаты, как это не раз случалось, не стали обращать внимания на осуждения и негативные оценки:

вих истории были уже десятки подобных интервенций суверенных государств и свержений правительств.

Вэтом смысле постсовременная Европа закрыла глаза на юридические тонкости в интересах того, что представляет для нее высокие духовные принципы эпохи Просвещения. Так, по мнению Роберта Купера, Европу заставили действовать, апеллируя к ее «коллективной памяти о Холокосте и потоках перемещенных лиц, возникших в результате невероятной вспышки национализма во Второй мировой войне». Именно этот общий исторический опыт был избран в качестве необходимого оправдания. В то же время, по оценке Киссинджера, в мире «конкурирующих истин» такая доктрина является риском погружения

вхаос, на что Купер ответил, что постсовременная Европа больше не является зоной конкурирующих истин102.

Тем не менее конфликт международного права и либеральной этики стал препятствием, которое демократическим государствам деликатно обойти не удалось, поскольку китайские руководители непосредственно во время волнений на площади Тяньаньмынь и после этих событий упрямо задавали главный для них вопрос: «Что дает право, американскому правительству... скандально вмешиваться во внутренние дела Китая?»103

Вопрос вполне правомерный. Какое на самом деле право имеют США на такое вмешательство? Только либеральные принципы предоставляют право и веру в то, что все люди созданы по одному образу и подобию и имеют определенные неотделимые права, которые никакое правительство не должно урезать. Правительства наделены всей полнотой власти и получают право на законность своих действий только с согласия тех, кем они управляют, и вследствие этого они обязаны в первую очередь защищать права своих граждан на жизнь, свободу и собственность.

Можно допустить, что для тех, кто разделяет эти либеральные убеждения, любая внешняя политика и даже военные действия, которые защищают эти принципы, как это произошло в Косово, могут считаться правомерными даже в том случае, если,

согласно действующему международному праву, они рассматриваются как незаконные. Однако китайцы, русские и народы других стран, которые не разделяют это мировоззрение, вынуждены относиться к подобным действиям Соединенных Штатов и их демократических союзников как к некой данности и в чемто соглашаться с навязываемыми им взглядам не потому, что они правы, а потому, что обладают достаточной силой, чтобы принудить к этому. Но тем, кто не является сторонником либеральных позиций, такой международный либеральный порядок не может принести удовлетворения. Для них это притеснение.

Все эти рассуждения – нечто большее, чем дискуссия о теории и тонкостях международной юриспруденции. Это касается фундаментальных основ законности действий правительств, соблюдение которых для диктаторов может стать вопросом жизни и смерти. Так что правителям Китая не стоит забывать, что если бы демократический мир не повел себя так, как он сделал это в 1989 г., то они уже наверняка не занимали бы своих постов и скорее всего находились бы в тюремном заключении, если не хуже.

Надо также понимать, что, когда Путин выражает недовольство, подчеркивая, что «мы видим все большее пренебрежение к основным принципам международного права», он имеет в виду не только незаконное использование силы, но и навязывание «экономической, политической, культурной и образовательной политики». Поэтому он с порицанием отмечает, что происходит изменение «независимых юридических норм», с тем чтобы они удовлетворяли интересам только «одного направления юридических структур», к которым, в его понимании, относятся все западные демократические государства и некоторые международные учреждения типа Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе, которые, по его мнению, превратилась в «вульгарный инструмент» в руках демократических государств. В результате Путин восклицает, что в такой обстановке «никто не чувствует себя в безопасности, поскольку ни у кого нет ощущения, что международное право является той каменной стеной, которая защитит их»104.

Конечно, западные демократические государства возражают против таких выводов, но у Путина, как и у руководства Китая, есть основания для беспокойства. Американские и европейские политические лидеры не устают повторять: они хотели бы, чтобы Россия и Китай присоединились к международному сообществу, руководствующемуся либерально-демо- кратическими принципами. Однако нет ничего удивительного

втом, что российские и китайские лидеры проявляют большую осторожность. Действительно, могут ли диктаторы принять либеральный международный порядок, не уступая ни в чем силам либерализма?

Авторитарные режимы боятся дать прямой ответ на такой вопрос, но при этом, что вполне для них естественно, пытаются повернуть историческое колесо вспять, достигая для себя определенных позитивных результатов. Вместо того чтобы принять новые принципы сокращающегося суверенитета, а следовательно, и ослабление международной защиты диктаторских форм правления, Россия и Китай выступают за установление такого международного порядка, который придает самую высокую ценность национальному суверенитету и тем самым защищает деспотичные правительства от иностранного вмешательства.

Вэтом они достигают определенных успехов. Автократия вновь возвращается на свои позиции. Изменения в идеологической окраске политики наиболее влиятельных мировых держав всегда отражались на идеологии лидеров стран, меньших по рейтингу. Фашизм был в моде в Латинской Америке в 1930–1940-е гг. отчасти потому, что его установление казалось успешным в Италии, Германии и Испании. Довольно успешное распространение коммунистической идеологии

встранах третьего мира происходило не только потому, что Советский Союз прилагал в 1960–1970 гг. для этого огромные усилия. Во многих странах оппозиция выступала на борьбу с существующими правительствами, сплачивая отряды повстанцев под знаменем марксизма-ленинизма, за что впоследствии они зачислялись на все виды довольствия в Москве.

Когда коммунизм умер в Москве, то и во всем мире борьба за власть на основе коммунистической идеологии как-то затихла, а те, кто еще придерживался этих принципов, удалились друг от друга. И если возрастающая сила влияния демократических государств в последние годы холодной войны привела их практически к полной победе после 1989 г. и тем самым внесла свой вклад в волну демократизации в 1980–1990-е гг., то логично ожидать, что и рост двух мощных автократий должен вернуть баланс сил в прежнее состояние.

Было бы ошибкой считать, что автократия не обладает притягательностью в международном масштабе. Благодаря десятилетиям замечательного роста китайцы сегодня могут утверждать, что их модель экономического развития, которая является комбинацией все более открытой экономики с закрытой политической системой, может стать успешным примером эффективного пути развития для многих государств. Но так или иначе это все равно будет авторитарной моделью и точной копией той структуры, которая достигает благосостояния и стабильности, не делая никаких уступок политической либерализации.

В свою очередь российская модель суверенной демократии привлекательна для диктаторов Средней Азии. Некоторые европейские политики обеспокоены тем, что Россия «позиционирует себя в качестве идеологической альтернативы Евросоюзу, который предлагает другие подходы к таким понятиям, как “суверенитет”, “власть” и “мировой порядок”»105. В этом смысле модель единовластного управления государством – с левым или с правым уклоном – в 1980–1990-е гг. была практически обречена, уступая позитивным моментам, которые предусматривал либерализм. Благодаря успеху Китая и России такая модель сегодня выглядит как более удачная ставка.

Китай и Россия уже не так активно экспортируют свою идеологию, но вместе с тем они имеют возможность выступать в качестве альтернативы и фактически предлагают свой путь развития, особенно тем диктаторам, которые враждебно относятся к демократическим государствам.

Когда в 1990-е гг. наступило резкое охлаждение отношений Ирана с Европой, после того как его клерикалы применили фетву*, призывающую к смерти Салмана Рашди**, влиятельный иранский государственный деятель Акбар Хашеми Рафсанджани высказался за установление доброжелательных отношений с Китаем106.

В 2005 г. администрация Джорджа Буша подвергла резкой критике диктатора Узбекистана*** за жестокое подавление антипрезидентского мятежа. Последний ответил тем, что присоединился к Шанхайской организации сотрудничества и стал налаживать близкие отношения с Москвой. Китайцы ратуют за освобождение диктаторов, попавших в заключение в Африке и Азии, подрывая тем самым усилия международного сообщества, требующего проведения реформ, что зачастую практически означает изменение режима (в частности, в таких странах, как Бирма и Зимбабве).

Американцы и европейцы могут сколько угодно выражать свое недовольство, но автократические государства никогда не пойдут на то, чтобы свергнуть другие диктаторские режимы, какую бы настойчивость в этом ни проявляли демократические государства во всем мире. Китайское руководство, которое еще совсем недавно для расправы со студенческой демонстрацией использовало силы, приведшие к многочисленным жертвам,

* Фетва – в исламе решение, выносимое муфтием или факихом по какому-либо вопросу. Основывается на принципах ислама и на прецедентах мусульманской юридической практики. Фетвы выносятся выдающимися мусульманскими законоведами-муджтахидами и основаны на принципах шариата. – Прим. пер.

**Салман Рашди (род. 1947 г.) – британский писатель индийского происхождения, лауреат Букеровской премии (1981). Его роман «Сатанинские стихи» (1988) вызвал яростный протест мусульман, поскольку один из персонажей списан с пророка Мухаммеда и выставляет его в неприглядном свете. Иранский аятолла Хомейни проклял Рашди, а также всех лиц, причастных к изданию книги, в своей фетве. Писатель скрывается в течение многих лет. – Прим. пер.

***Президентом Узбекистана был Ислам Каримов, когда в узбекских городах Андижане и Пахтаабаде в результате подавления майского антипрезидентского мятежа погибли по меньшей мере 745 человек.

закончилось с падением Берлинской стены. Проблема в том, что демократические государства всего мира не расценивают прилагаемые ими усилия по поддержанию принципов демократии и Просвещения за рубежом в качестве одного из аспектов геополитического соревнования потому, что не используют при этом предложенное Россией понятие «конкурирующие истины», а имеют в виду только положение об универсальных ценностях. В результате они не всегда понимают, как можно использовать богатство и власть, чтобы другие страны приняли их ценности и принципы.

Международные учреждения и союзы, созданные демократическими странами собственными усилиями, требуют строгой преданности либеральным демократическим принципам. Естественно, что, перед тем как открыть двери этих организаций для новых членов и до того, как предоставить им обширные выгоды, которые это членство предполагает в плане улучшения благосостояния и усиления безопасности, они требуют, чтобы нации, желающие войти в ЕС или НАТО, сделали открытыми свои экономические и политические системы.

Когда в конце 2007 г. грузинский президент довел обстановку в своей стране до введения чрезвычайного положения, тем самым он нанес серьезный урон самой возможности принятия Грузии в члены НАТО и ЕС, вероятно, на довольно длительный срок. В результате Грузия оказалась в весьма непрочном политическом положении, сильно снизившем ее статус как у российской автократии, так и у европейских либералов. Если демократические государства окончательно отвернутся от Грузии, то у нее не останется ничего другого, как восстанавливать отношения с Москвой.

Это противостояние, пожалуй, нельзя рассматривать только как последствие холодной войны. Это следствие того самого возвращения истории в обстановку ХIХ в. Абсолютистские правители России и Австрии в ХIХ в. оказали поддержку близким им по духу автократическим режимам в постреволюционной Франции и применяли силу, чтобы подавить восстания либерального толка в Германии, Польше, Италии и Испании.

Великобритания во времена Пальмерстона* использовала власть для оказания помощи либералам на континенте; Соединенные Штаты подбадривали либеральных революционеров в Венгрии

иГермании и выразили протест, когда российские войска подавили либеральные силы в Польше. Сегодня уже Украина стала полем сражения для сил, которые поддерживает Запад,

идвижений, которые находят поддержку у России. Вполне вероятно, что это противостояние сохранится в обозримом будущем. Другим объектом для аналогичного противостояния будет Грузия.

Тому есть веские причины – почему нужно внимательнейшим образом исследовать, каким стал бы мир и какой стала бы Европа, если бы демократические движения в Украине и Грузии потерпели поражение или были подавлены силой и эти государства также стали бы автократиями, тесно связанными

сМосквой. Также стоит пристально рассмотреть и то, что произошло бы в Восточной Азии, если бы Китай применил силу, чтобы аннулировать демократическую систему на Тайване и по-дружески установил автократию на этой территории.

Хочется верить, что скорее всего в результате возникновения этих напряженных ситуаций война все-таки не случится, однако глобальное противостояние между демократическими

идеспотичными правительствами так или иначе станет доминирующей особенностью мира в ХХI в. Великие державы

свозрастающей определенностью позиционируют себя в том или другом лагере.

Индия, которая в течение всего периода холодной войны с гордостью обозначала свой нейтралитет, хотя в чем-то и могла считаться просоветским государством, начала идентифицировать себя как часть демократического Запада109.

* Пальмерстон Генри Джон Темпл (1784–1865) – премьер-министр Великобритании с 1859 г. Внешнюю политику строил на традиционном для Великобритании принципе равновесия сил, предусматривавшем разделение Европы на группы враждующих и тем самым ослабляющих друг друга держав. В начальный период пребывания Пальмерстона у власти произошло значительное обострение отношений Великобритании с Францией и Россией.

Япония в последние годы решила определить собственный статус в качестве демократической великой державы, разделяя при этом общие ценности не только с азиатскими, но и с европейскими государствами демократического лагеря.

Для Японии и для Индии стремление быть частью демократического мира является вполне естественным, но, с другой стороны, это желание диктуется и геополитическими расчетами, цель которых – установить прочную связь с мировыми великими державами, которые могут быть полезными в стратегическом соревновании с деспотичным Китаем.

Такие демократические страны, как Греция и Кипр, заинтересованы в близких отношениях с Россией – частично из культурной солидарности со своими восточными ортодоксальными братьями, но в большей степени из-за экономических интересов. Соединенные Штаты, руководствуясь стратегическими и экономическими целями, давно пытаются установить союзнические отношения с арабскими диктатурами и с постоянно меняющимся военным руководством в Пакистане, хотя в современной обстановке, как и в период холодной войны, решение стратегических и экономических задач так же, как даже родственность культур, часто может отходить на второй план, уступая место идеологическим приоритетам.

Но сегодня ни национальная форма правительства, ни уровень его цивилизованности или географическое местоположение не дают возможности предсказать, к какому геополитическому лагерю оно может примкнуть. Азиатские демократические государства продолжают линию поведения с европейскими демократическими государствами против азиатских автократий. По мнению китайских политологов, проамерикански настроенные азиатские демократические государства стянуты

ввиде клиновидного пояса, протянувшегося от северо-востока до Средней Азии110.

Когда военные флоты Индии, Соединенных Штатов, Японии, Австралии и Сингапура в 2007 г. проводили учения

вБенгальском заливе, иностранные наблюдатели, в том числе китайские, назвали страны–участницы этих учений осью