Возвращение истории и конец мечтаний. Монография

Однако единомышленников Ирану не удается найти ни на Западе, ни на Востоке. Один из высокопоставленных иранских политических деятелей, Али Лариджани, заявил по этому поводу: «В восточном полушарии есть большие государства – типа России, Китая и Индии. Эти государства могут играть балансирующую роль в сегодняшнем мире»71.

Вместе с тем Иран, даже с его, можно сказать, уникальными национальными амбициями, едва ли может служить отражением позиций мусульманского мира. Как, впрочем, такого права не имеет и Усама бен Ладен. Ислам слишком разнообразен по формам своего существования и действиям, и не только изза сектантских различий, но и из-за большого количества различных контуров мусульманского мира, который простирается от Индонезии до Марокко. Тем не менее любой представитель мусульманского сообщества – простой мулла, «Аль-Каида» или группировка типа Хамаса, Хезболлы и Мусульманского братства – действительно отражает подлинные чувства мусульманского мира, которые совсем не похожи на националистические чувства у русских, китайцев или индусов.

Как и представители других национальных движений, исламисты горят желанием добиться уважения к себе, в избытке наделены чувством собственного достоинства и огромным честолюбием. Их самобытность формировалась, с одной стороны, в борьбе против более могущественных и зачастую репрессивных внешних сил, а с другой – на основе воспоминаний о своем древнем превосходстве над теми же самыми силами. Если Китай пережил свое «столетие унижения» от Японии, то Иран переживает гораздо более длительный период унижения. Источником такого унижения и его символом является Израиль.

Это одна из причин, почему мусульмане, даже те, которые не относятся ни к радикальному, ни к фундаменталистскому направлению, иногда выражают свое расположение и даже готовы оказать поддержку неистовым экстремистам, которые в своей борьбе против Израиля готовы взять реванш над либералами на Западе и даже над самой Америкой, которая внедрила и до сих пор поддерживает израильское зло в арабской среде.

Амбиции супердержавы

А что можно сказать относительно позиции самих Соединенных Штатов? Не случилось ли так, что Америка, наделенная особым национализмом и невероятными амбициями, с ее ощущением своей универсальной миссии и верой в безусловную справедливость собственной власти, стала сегодня менее властной державой, чем это было в прошлых столетиях?

Может быть, с окончанием холодной войны что-то изменилось во внешней политике США и она приобрела более умеренные черты, а ее влияние на международной арене стало не таким навязчивым? Можно ли считать, что с развалом Советского Союза Соединенные Штаты, наконец, отказались от безграничной глобальной причастности ко всем событиям и заняли пассивную и сдержанную позицию, обозначая свое положение в мире?

Ответ на все эти вопросы может быть только отрицательным. После окончания холодной войны Соединенные Штаты с еще большей активностью и настойчивостью стали вмешиваться в мировые события. Во время пребывания у власти администрации и Джорджа Буша (старшего), и Билла Клинтона США усилили свое влияние в различных военно-политиче- ских союзах и блоках.

Соединенные Штаты расширили свое влияние на страны Средней Азии и Кавказа, о существовании которых большинство американцев до 1989 г. вообще не слышали. С падением советской власти добившаяся наконец беспрепятственности в своих действиях американская власть заполнила образовавшийся вакуум и стала устанавливать где только возможно пред-

почитаемый американцами демократичный режим, создавать условия для образования свободного рынка капиталистического образца.

Даже несмотря на то что в течение 1990-х гг. расходы на оборону в США незначительно снизились, продвижение в технологическом совершенствовании американского вооружения позволило значительно опередить остальной мир и укрепить, более чем когда-либо раньше, статус военной супердержавы.

Естественным результатом достижений американцев стала усилившаяся склонность к использованию силы для широкого диапазона целей – от гуманитарного вмешательства в Сомали

иКосово до изменения режимов в Панаме и Ираке.

Впериод 1989–2001 гг. Соединенные Штаты вмешивались в дела других государств чаще, чем в любое другое время за свою историю. Существенные военные акции проводились в среднем каждые 16 месяцев, что намного больше, чем позволяла себе любая другая страна в течение такого же промежутка времени72.

Такая экспансивная, а порой агрессивная глобальная политика вполне совместима с американскими традициями во внешней политике. Характерное для самих американцев понимание собственной роли и сущность их патриотизма неразрывно связаны с верой в свое историческое глобальное предназначение. Вдохновленные такой репутацией в мире и собственным осознанием своей значимости, они в еще большей степени увеличили масштаб своей власти и значительно расширили рубежи влияния, развернув их практически по всему земному шару, руководствуясь при этом только собственными интересами, идеалами и амбициями, имеющими иногда действительно реальную основу, а порой и непостижимый характер. В качестве глобальной стратегии они предпочли превосходство власти вместо равновесия сил с другими нациями73.

США продолжают настойчиво действовать с целью сохранения (а если предоставляется такая возможность, то и расширения) своего регионального господства в Восточной Азии, на Ближнем Востоке, в западном полушарии, до недав-

него времени в Европе, а теперь с усиливающейся активностью и в Средней Азии. При этом в странах, ставших объектом их внимания, они, как правило, нацелены на изменение режима, реализацию своих интересов и навязывание американских идеалов74. В своей деятельности американцы игнорируют не только позиции своих союзников, но и международное право, охраняемое ООН, они мешают достижению целей75.

Американцы проявляют нетерпеливость в установлении статус-кво и рассматривают свою страну в качестве катализатора в изменении человеческих отношений во всем мире. По этому поводу бывший министр иностранных дел Франции Юбер Ведрин (еще во время пребывания у власти администрации Клинтона) заметил: «Большинство американских лидеров и мыслителей ни на одно мгновение не сомневались, что Соединенным Штатам самим провидением назначена роль исключительной нации и что они должны сохранять свое господство в интересах всего человечества»76.

Как отмечают сами американцы, начиная со времен Второй мировой войны, когда США буквально бросились напролом, чтобы, как они считали, спасти мир от самоуничтожения, руководящим принципом американской внешней политики было сохранение демократических принципов во всем мире. В этой связи они полагали, что в отношениях с другими странами нельзя доверять в полной мере никому – ни врагам Америки (что само собой разумеется), ни своим союзникам. «Мы занимаем настолько высокую позицию, что она позволяет нам смотреть в будущее далеко, чтобы видеть дальше, чем другие страны», – сказала госсекретарь США Мадлен Олбрайт в 1998 г.77

Парадокс в том, что большинство американцев полагают, что у них нет никаких особых национальных амбиций, кроме сохранения в первую очередь своей безопасности и экономического благосостояния. Намного меньшее их число считают, что США добиваются глобального господства. Характерно, что, в то время как сами американцы считают себя по своей природе людьми замкнутыми и склонными к самосозерцанию, людьми, которые живут по принципу «мой дом – моя крепость», это

народ страны, которая год за годом, на протяжении уже многих десятилетий развертывает свои войска во множестве стран мира и использует огромную экономическую, политическую и культурную власть, практически ежедневно оказывая влияние на жизнь миллионов людей в других странах.

В то же время в широко распространенном представлении и, что удивительно, даже в воображении представителей весьма солидных учреждений, занимающихся вопросами внешней политики, Соединенные Штаты своим поведением похожи на эдакого ленивого шерифа, который сидит в своем полицейском участке, забросив ноги в ботинках на стол, и целиком поглощен личными делами, до тех пор пока очередная банда преступников не нагрянет в город78. Это было бы так, если бы Соединенные Штаты вдруг достигли апогея своей глобальной власти, а простые американцы не проявляли желания, чтобы их страна заняла господствующее положение в мире.

Однако дело в том, что Соединенные Штаты – как страна в целом, так и американский народ – в равной степени хотят достичь такого господства и от этого же страдают. Американцы действительно хотят того, что им на самом деле необходимо. Это не только широкие экономические возможности и собственная безопасность, это окружающий мир, который должен удовлетворять их политическим и духовным приоритетам. Естественно, они предпочли бы не платить слишком высокую цену за такой мир. Однако проблема не только в финансовом выражении такой цены, т.е. в расходах, которые хотелось бы избежать, не говоря уже о том, что не хотелось бы и жертвовать ради этого своими жизнями. Эта проблема имеет моральную сторону и связана с этическими трудностями власти.

Глубоко внедренный в сознание американцев республиканизм всегда делал их подозрительными к любой власти, даже к собственной. Однако в формировании мира, который удовлетворял бы их ценностям, США заставляли другие народы склонять головы согласно своему желанию, иногда используя в этих целях силу, иногда более мягкие, но не менее убедительные средства. Таким образом, нация, которая сама трепетно отно-

сится к самоопределению, исходя из самых лучших побуждений и имея перед собой цель – улучшение жизни другого народа, часто прибегает к весьма неприятным и болезненным методам, лишая другую нацию ее законного права на самоопределение. Правда, Соединенные Штаты не одни сталкиваются с такой проблемой.

Эту парадоксальную ситуацию, в которую рано или поздно попадает все человечество, прокомментировали Рейнхольд Нибур и другие реалисты периода суровой середины ХХ в. Некоторые цели морального плана часто не могут быть достигнуты без применения действий, которые сами по себе могут противоречить требованиям этики. «Для сохранения нашей цивилизации мы порой прибегаем к нравственно опасным действиям и вынуждены именно так действовать для достижения цели»79. Другими словами: быть добродетельным – не значит быть невинным.

Теоретически американцы могли бы прекратить попытки формировать окружающий их мир в соответствии со своими идеалами и интересами. Но они никогда не останавливались в этих действиях, даже во время кратких периодов, когда можно было допустить, что Америка находится в изоляции. Вместо этого они искали способы приемлемого достижения своих целей, чтобы навязать окружающим свою модель мирового порядка, избегая при этом каких-либо расходов, включая затраты морального плана.

Вот почему многие американцы самых разных политических взглядов проявляли нетерпение в стремлении установить новый мировой порядок, несмотря на то что это было очень большим заблуждением и уходом от действительности.

Что касается консерваторов, то холодная война была для них в первую очередь идеологической борьбой против коммунизма80. Когда идеология коммунизма была повержена, то член республиканской партии Джин Кирпатрик от имени большинства консерваторов, а возможно, что и многих либералов, заявила, что ее не оставляла надежда на то, что Соединенные Штаты все-таки могут прекратить преодолевать те «невероят-

ные трудности» в установлении своего глобального лидерства, которые выпали на их долю и которые в ходе холодной войны им тем не менее удалось «героически» преодолеть, чтобы стать «нормальной нацией»81.

Отметим, что другие американские либералы надеялись на иной вариант. Поскольку в целом мир принял демократические ценности, Соединенные Штаты вполне могут оказывать помощь другим государствам в построении международного порядка в том виде, как предлагал президент Вудро Вильсон. Это должен быть мир, существующий на основе законопорядка и с помощью институтов, которые поддерживают демократические принципы и защищают моральные и юридические принципы, не требуя постоянного и сомнительного в своей нравственности вмешательства со стороны американской власти. При этом американская власть могла бы использоваться только по необходимости, продиктованной интересами международного сообщества.

Другая система координат: демократии и ассоциация диктаторов

Всилу исторических обстоятельств надежда на прекращение соперничества между великими державами и наступление

вмире идеологического конца истории действительно имела основание, но чаяния оказались мимолетными. Идея построения коммунизма ушла в небытие, но мощные вызовы принципам реального демократического обустройства общества не исчезли.

С середины 1990-х ростки демократических преобразований в России зачахли, уступив место царской политической системе, где все важные решения принимаются одним человеком и его мощным окружением82. Когда Владимир Путин и его сподвижники говорят о демократии, то очень напоминают китайцев в использовании этого термина. Для Путина демократия – это система, где главным принципом являются не конкурентоспособные выборы, а реализация насущных стремлений населения.

Вэтом смысле такой режим, пожалуй, можно считать демократичным, поскольку его руководители действительно консультируются с народными представителями и прислушиваются к мнению российских людей. На этом основании делаются выводы о том, в чем на самом деле нуждается и что хочет иметь народ. По этому поводу Иван Крастев* отмечает следующее: «Кремль рассуждает не в рамках прав граждан, а в

* Иван Крастев (род. 1965 г.) – политолог, аналитик по международным вопросам, председатель Центра либеральных стратегий в Софии, главный редактор болгарской версии журнала «Foreign Policy».

рамках потребностей населения»83. В результате система принятия народом оптимальных для себя решений такова, что не дает населению возможности сделать свой выбор, а предлагает только утвердить решения, принятые Путиным.

Он единолично управляет учреждениями федерального правительства – от Кабинета министров до органов законодательной власти. Юридическая система – инструмент, который используется против политических противников. Партийная система очищена от политических групп, не одобренных Путиным. Аппарат власти, окружающий лидера, контролирует большинство национальных СМИ, особенно телевидение84.

Весьма характерно, что большинство россиян (по крайней мере пока), по-видимому, довольны такой по сути самодержавной формой правления. В отличие от коммунистической власти правительство Путина не проявляет особых посягательств на их личную жизнь, если только это не касается политики. В отличие от бедственного положения, в котором оказалась страна в период шумной российской демократии 1990-х гг., уровень жизни населения повысился. Усилия Путина выбраться из того унизительного положения, в котором Россия оказалась в период постхолодной войны, и восстановить величие России нашли признание у народа. Политические советники полагают, что до тех пор, пока он «мстит за развал Советского Союза, они будут оставаться во власти»85.

Анализ политики самого Путина приводит к выводу, что между основными принципами его правления и достижением успеха в возвращении России статуса великой державы существует некий симбиоз: авторитет, которым обладает нынешняя власть, и контроль над внутренней ситуацией в стране позволяют России иметь вес за рубежом. Устойчивое положение за рубежом оправдывает применение силовых методов во внутренней политике.

Растущая влиятельность России на международной арене ограждает автократию Путина от зарубежного давления. Европейские и американские государственные деятели вынуждены признать, что на данный момент их решения практически

по всем международным проблемам зависят от твердых позиций России – идет ли речь об энергетических поставках или о проблемах в Иране. При таких обстоятельствах политики все в меньшей степени проявляют стремление каким-либо образом противостоять российскому правительству – будь то добросовестность работы избирательных органов или открытость ее политической системы, которую в России называют суверенной демократией. Такая терминология сама по себе создает предпосылку к возвращению России ее величия, возможность уклонения от навязчивого влияния Запада и условия для принятия восточной модели демократии.

Врезультате четкой корреляции между проявлением власти за рубежом и поддержанием автократического режима внутри страны Путину удалось создать управляемую ведущую национальную философию.

Только единая и мощная Россия может обладать достаточной силой, чтобы защищать и продвигать свои интересы. Только уверенность в собственной силе и справедливости своих действий поможет оказать сопротивление иностранным посягательствам на проведение политических реформ по западному образцу, в которых Россия не видит необходимости86.

В1990-е гг. Россия не обладала достаточным влиянием на международной арене, при этом оказалась вполне доступной для проникновения на ее территорию зарубежных бизнесменов

иразного рода советников от иностранных правительств. В нынешней ситуации Россия усиливает свое влияние на обстановку в мире и может оградить себя от вмешательства нежелательных глобальных сил87.

Обращает на себя внимание факт, что в последнее время Путин рассматривает Китай как одну из приемлемых моделей построения современного общества. У него для этого есть самые серьезные основания. Сразу после того, как в 1989 г. разрушился Советский Союз и было потеряно все, что только можно, Михаил Горбачёв, а затем Борис Ельцин стали стремиться к установлению доброжелательных отношений с Западом и даже были готовы принимать помощь и поддержку.