Возвращение истории и конец мечтаний. Монография

демократии111. Премьер-министр Японии говорит об азиатской дуге свободы и процветания, образованной странами от Японии до Индонезии и Индии112.

Российское руководство заявляет о своей встревоженности тем, что НАТО и Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе «воспроизводят политику блока», мало чем отличающуюся от эры холодной войны. В свою очередь сами русские именуют Шанхайскую организацию сотрудничества как союз анти-НАТО и Варшавский договор–2113. Прошедшая в 2007 г. встреча глав государств в рамках Шанхайской организации сотрудничества еще теснее сплотила пять автократических государств – Китай, Россию, Узбекистан, Казахстан, Таджикистан, а также Иран114.

Когда государства, входящие в блок АСЕАН, в 2007 г. попытались разрешить проблему Бирмы, эта организация раскололась на два лагеря, в одном из которых оказались демократические Филиппины и Индонезия, поддерживаемые Японией, стремившиеся оказать давление на Бирму, а в другом – автократические Вьетнам, Камбоджа и Лаос, поддерживаемые Китаем

истаравшиеся избежать прецедента, который мог дать о себе знать в будущем115.

Расхождение во взглядах между Соединенными Штатами

иих европейскими союзниками стало особенно заметным после вторжения американцев в Ирак. Еще более фундаментальные геополитические разногласия отражаются в росте напряженности между демократическим трансатлантическим союзом и автократической Россией. Отношение Европы к России ужесточается. В равной степени это относится к Китаю. Опросы показывают, что в Великобритании, Германии, Франции и Испании отношение к Китаю резко ухудшилось. Так, в 2007 г. только 34 % немцев высказались о своем благоприятном отношении к Пекину116, а канцлер ФРГ Ангела Меркель позволила себе гневные высказывания в отношении Китая на встрече с далай-ламой.

Но это не значит, что американцы и европейцы смогут договориться, как лучше строить отношения с Москвой или

Пекином. Китай не является объектом ежедневного стратегического беспокойства Европы, и потому европейцы склонны более спокойно, чем американцы, индусы или японцы, реагировать на усиление мощи Китая.

Что касается России, то европейцы хотели бы по отношению к ней придерживаться позиций, обозначенных как «остполитик», т. е. политического курса, проводившегося ФРГ в отношении социалистических стран Восточной Европы во время холодной войны, а не более конфронтационного подхода в американском стиле. В целом же политические тенденции в Европе сориентированы на укрепление демократической солидарности.

Ведущие политические деятели Германии высказываются за расширение государственных связей с Азией. Такой подход подразумевает сосредоточенность не только на экономических связях с Китаем, но и на принятии во внимание ценностей и поиске близких стратегических отношений с такими странами, как Южная Корея, Япония, Индия и Индонезия, которые могут играть роль в обеспечении безопасности и других глобальных проблемах117.

Автократии Египта и Саудовской Аравии привязаны к Вашингтону. На недавних демократических выборах в Палестине победу одержали сторонники антиамериканской позиции. В этом нет ничего удивительного, поскольку многие арабские мусульмане рассматривают Соединенные Штаты как последнюю из оставшихся западных держав, все еще настроенную на их притеснение. Вопрос только в том, как долго Ближний Восток останется исключением. Вполне вероятно, что со временем Египет и Саудовская Аравия увидят преимущества для себя в сближении с оказывающими им поддержку диктаторами в Москве и Пекине.

Возможно, что более демократический Ливан, Ирак и Марокко объединятся в новый проамериканский демократический блок наряду с более современно настроенными демократическими автократиями таких стран, как Кувейт, Иордания и Бахрейн.

Глобальные разногласия между государствами-дикта- торами и странами оси демократии имеют весьма серьезное значение для международной системы. А поэтому можно ли

вдальнейшем употреблять термин «международное сообщество»? Ведь под ним подразумевается согласие в понимании международных норм поведения, международной этики и даже международной совести.

Сегодня главные державы мира испытывают недостаток

вобщем понимании этих норм и положений. Особенно это заметно в решении серьезных стратегических проблем, касающихся военного вмешательства, введения санкций или дипломатической изоляции какого-либо государства. Отсутствие согласованности в действиях международного сообщества приводит к колебаниям и разногласиям. Наиболее очевидно такая ситуация проявилась при военном вмешательстве в Косово и внесла раскол в отношения между демократическим Западом и автократическим Востоком, в том числе Россией. Сегодня это очевидно и в решении проблем Дарфура, Ирана, и Бирмы.

Можно представить, что, несмотря на несовпадающие интересы и мировоззрение, великие державы должны будут сотрудничать по таким межнациональным проблемам, как эпидемии, бедность и изменение климата. Но даже и здесь разногласия усложнят дела. Споры между демократическими государствами и Китаем о том, стоит ли вообще и каким образом оказывать помощь бедным странам в Африке, сегодня тормозят решение проблемы борьбы с бедностью.

Геополитические расчеты осложняют международные переговоры по выбору оптимальных направлений влияния на изменение климата. Китайцы и индусы уверены в том, что передовые страны Запада, обладающие развитой индустриальной базой, достигнув определенных высот в промышленности, но в то же время десятки лет загрязняющие атмосферу и допускающие при этом многократное превышение допустимых уровней выброса газов в окружающую среду, теперь пытаются именно этот фактор использовать для ограничения

производств Китая и Индии и тем самым замедлить их рост

иповлиять на их возможности как конкурентоспособных государств.

Существующие ограничения по нераспространению ядерного вооружения всегда приводят к столкновению интересов великих держав в тех направлениях, где они могли бы действовать единым фронтом, препятствуя другим государствам овладеть ядерным оружием. Россия и Китай вмешиваются в производство ядерного оружия в Иране. Соединенные Штаты оказывают влияние на Индию, чтобы с помощью Нью-Дели добиться преимущества в стратегическом соревновании с Китаем.

Расшатывание сплоченности в действиях международного сообщества наиболее отчетливо просматривается в деятельности Совета Безопасности ООН, который после краткого пробуждения периода постхолодной войны постепенно входит в состояние длительной комы. Искусная дипломатия Франции

итактические маневры Китая позволяли некоторое время оставаться в тени тем фактам, что право решать большинство главных проблем делят между собой автократические и демократические государства. При этом демократическая сторона систематически стремится к введению санкций и применению других карательных действий против автократий в Иране, Северной Корее, Судане и Бирме, в то время как автократии

сне меньшим упорством пытаются ослабить эффективность таких мер. В ближайшие годы разногласия в этой сфере только углубятся.

Призывы к согласованным действиям, в результате которых Россия, Китай, Соединенные Штаты, Европа и другие великие державы смогли бы создать некий международный альянс, вряд ли приведут к успеху. Подобие согласованного товарищества существовало в начале ХIХ в. в Европе, прикрытое, однако, защитным «зонтиком» общей этики и взаимопонимания во взглядах и основных принципах действий между правительствами. Его целью было не только сохранение европейского мира. Задача представлялась еще более важной – установле-

ние монархических и аристократических режимов в противовес радикальным и либеральным вызовам, сформированным французской и американской революциями, отозвавшимся в Германии, Италии и Польше.

Однако и этот альянс распался под давлением популярного национализма и частично подпитанного усилением революционного либерализма. Созданное усилиями Франклина Рузвельта «согласованное товарищество» великих держав в Совете Безопасности ООН также развалилось из-за конфликтов на идеологической почве.

Сегодня в отношениях между великими державами едва ли просматривается стремление к взаимопониманию по вопросам этики поведения и уважительному отношению к общим ценностям. Вместо этого отчетливо проявляются подозрительность, нарастающая враждебность и не лишенное основания мнение автократий, что демократические государства, независимо от того, что они говорят, только приветствовали бы их низвержение. Так что любое товарищество между этими государствами, даже созданное на искусственной шаткой основе, вероятнее всего, разрушится при первом же серьезном испытании.

Могут ли быть преодолены эти разногласия путем расширения торговых связей и экономической взаимозависимости, особенно в обстановке более чем когда-либо растущей глобализации? Пока ясно одно: экономические связи могут проконтролировать тенденцию, момент возникновения конфликта между великими державами.

КитайскиелидерыизбегаютконфронтациисСоединенными Штатами, и прежде всего потому, что, во-первых, не могут рассчитывать на победу; во-вторых, боятся негативного влияния Америки на китайскую экономику, а в более широком плане – подрыва стабильности их самодержавного правления.

В свою очередь зависимость Америки, Австралии и Японии от Китая заставляет эти нации вести себя с ним осторожно. Мощное влияние на американский капитал вынуждает американских лидеров персонально проявлять любезное отношение к Китаю. Экономические интересы в Китае и в России не

только имеют государственное значение, но и являются предметом личной заинтересованности руководства. Поэтому, как считает Дмитрий Тренин, если в России действительно готовы серьезно относиться к бизнесу, то политикам следует проявлять особую осторожность, чтобы своей деятельностью не подставить под удар все национальное богатство и свое благосостояние в частности.

Тем не менее с исторической точки зрения можно сделать вывод, что теория о тесных торговых связях как залоге предотвращения конфликтов между нациями не всегда подтверждается на практике. Экономические системы США и Китая на сегодняшний день зависят друг от друга не больше, чем это было между Великобританией и Германией перед Первой мировой войной. При этом торговые отношения между странами имеют собственные зоны напряжения и даже конфликтов. В частности, отношения между Соединенными Штатами и Китаем становятся все более спорными уже хотя бы потому, что американский Конгресс угрожает в законодательном порядке наказать Китай за проявленный им неправомерный подход в торговых отношениях.

Соединенные Штаты и Европу все в большей степени объединяет мнение о растущих стратегических вызовах Китая, притом, что в Европе с особым опасением относятся к экономической угрозе. В частности, согласно последним данным, 55 % немцев (по сравнению с 38 % в 2005 г.) полагают, что экономический рост Китая – это негативный фактор.

Такого же мнения придерживаются американцы, индусы, англичане, французы и даже жители Южной Кореи. Сегодня 60 % жителей Южной Кореи считают, что рост экономики Китая – «негативный фактор»118.

Тем временем китайцы находят способы приспосабливаться к оказываемому на них давлению – будь то согласование валютных курсов, борьба с пиратством, улучшение качества производимых продуктов, так же как и по другим направлениям, по которым они получают нарекания от США и Европы. Однако в Китае уже начинают понимать, что демократический

мир в буквальном смысле «наезжает» на них, используя претензии и открытое недовольство определенными моментами, чтобы удерживать Китай в приличествующих международным правилам рамках не только по экономическим аспектам, но и

вцелом – в стратегическом плане.

Взаключение анализа факторов, влияющих на согласованность взглядов и действий в международном сообществе, необходимо принять во внимание жесткое соперничество за обладание энергетическими ресурсами, которое становится главной ареной в геополитическом соревновании. Поиск богатейших источников нефти и газа формирует политику Китая по отношению к Ирану, Судану, Бирме и странам Средней Азии. Россия и демократические государства во главе

сСоединенными Штатами активно конкурируют в строительстве нефтегазопроводов, обеспечивающем рычаги влияния на другие государства и помогающем избавляться от нежелательных соперников.

Как бы то ни было, только коммерческие связи не могут соперничать с силами национального и идеологического противостояния, которые в последнее время активизируются и дают знать о себе. Торговые отношения не могут развиваться в вакууме. Именно противоречия, заложенные в этих направлениях, являются источником геополитических и идеологических конфликтов. Любое государство по своей структуре и сущности отличается от обыкновенной вычислительной машины. Каждое государство обладает характерными особенностями людей, которые его создают и живут в нем, со всеми присущими им неосязаемыми и ничем не измеримыми человеческими качествами – любви, ненависти, амбиций, опасений, чести, позора, патриотизма, идеологии и веры, т.е. всеми понятиями, за которые люди борются и умирают сегодня, как и тысячи лет назад.

Безнадежные мечты радикального исламизма

Все человеческие качества, перечислением которых закончилась предыдущая глава, наверное, нигде не проявляются так бурно и с такой силой, как в исламском мире, особенно на Ближнем Востоке. Борьба радикального исламизма против мощных и часто безличных для него сил модернизации, капитализма и глобализации, которое в этом движении тесно связывают с иудейско-христианским Западом, – другой большой конфликт в международной системе. Это также и самое драматическое опровержение парадигмы конвергенции, так как это и есть сама по себе конвергенция, включая принятую в мире либеральную концепцию универсальных ценностей, хотя радикальный исламизм ее полностью отвергает.

Как историческое явление, борьба между модернизированным миром и исламским радикализмом меньше воздействует на международные отношения, чем борьба между великими державами и силами демократии и автократии. Исламское сопротивление вестернизации – явление не новое, хотя в последнее время оно приобрело потенциально катастрофический размах.

В прошлом, когда менее технологически развитые народы противостояли передовым культурам, их отсталость отражалась прежде всего на оружии. Сегодня радикальные сторонники исламского традиционализма с присущей им ненавистью к современному миру в борьбе против него по-прежнему применяют древние методы убийства и террористические атаки смертников-самоубийц. Наряду с этим они используют и самое современное оружие. Силы модернизации и глобализации вы-

звали противодействие радикальных исламистов и вооружили их для борьбы. Это безысходная схватка, так как в борьбе между традиционализмом и современностью, даже притом, что традиционные силы вооружаются самым современным оружием и технологиями, отжившие традиции не могут победить, но наносят невосполнимый ущерб.

Богатые и мощные нации научились использовать экономические, технологические и даже социальные аспекты модернизации и глобализации. Несмотря на определенное недовольство и даже сопротивление в некоторых случаях, мир пользуется свободным потоком товаров, финансов, услуг, свыкается со смешиванием культур и образов жизни – со всем тем, что характеризует современный мир. Все большее количество людей наблюдает те же самые телешоу, слушает ту же самую музыку и смотрит одни и те же кинофильмы.

Однако они сталкиваются и с особенностями современной этики и эстетики, которые порой считают предосудительными. Наряду с вполне адекватно воспринимаемыми большинством населения признаками современности существуют и такие новые проявления, как сексуальное, политическое и экономическое освобождение женщин, ослабление церковной власти и укрепление атеизма. Возникают новые течения, которые можно отнести к понятиям антикультуры с претензиями на свободу выражения во многих направлениях творчества (и даже в политике), под которыми понимается свобода богохульства, полное отсутствие ограничений в создании пасквилей, оскорбляющих веру, власть и духовность.

Все это последствия либерализма и капитализма, бесконтрольно вырвавшиеся на волю и возникшие в результате отсутствия сдерживающих сил исторических традиций, ослабления влияния Церкви и недостаточной требовательности к поддержанию моральных принципов в обществе со стороны правительства. Теперь даже китайцы поняли, что можно строить капитализм, не допуская политической либерализации, но намного труднее заложить основы капиталистической системы, избегая культурной либерализации общества.

Радикальный ислам – это последний рубеж сопротивления этим мощным силам современности. Один из духовных лидеров «Аль-Каиды», Саид Катб, считает, что истинный ислам может быть спасен только в борьбе против современного мира на всех фронтах. Согласно его представлениям необходимо «демонтировать всю политическую и философскую структуру современности и возвратить ислам к его ничем не запятнанному истоку»119.

Мусульманский лидер совсем другого толка – аятолла Хомейни – четко идентифицирует современность с Просвещением, но при этом тутже вступает на борьбу с обоими понятиями. «Да, мы – реакционеры,– заявил он своим противникам. – Однако вы – просвещенная интеллигенция, и это вы не хотите, чтобы мы возвратились через 1400 лет»120.

Радикальные исламисты наряду с Усамой бен Ладеном также отклоняют демократию – самый главный продукт Просвещения и современности. Абу Мусаб аль-Заркави* осудил выборы в Ираке на том основании, что «законодатель, которому нужно повиноваться в демократии, человек, а не Бог». Демократические выборы, по его мнению, были «олицетворением ереси, многобожия и коренной ошибки», поскольку они приравняли «слабого, невежественного человека к самому Господу в осуществлении его самой главной божественной миссии – управлении людьми и создании законов их жизни».

В одном из своих исследований по этой проблеме Бернард Льюис** отмечает, что исламская революция в Иране хотела «удалить все иностранные и атеистические наносы, которыми оказались покрыты все мусульманские страны и народы в эру иностранного господства и влияния, и восстановить истинный,

* Абу Мусаб аль-Заркави – лидер «Аль-Каиды» в Ираке, правая рука Усамы бен Ладена. В июне 2006 г. в Багдаде в результате совместной операции американских войск и иракских сил безопасности был убит. – Прим. пер.

** Бернард Льюис – почетный профессор кафедры исследований Ближнего Востока Принстонского университета, автор книг об истории ислама и мусульманском факторе в мировой политике.– Прим. пер.