Возвращение истории и конец мечтаний. Монография

сударствами, обладающими сомнительной репутацией, отношения с которыми требуют использования ВМС для защиты водных путей. Разве китайцы не понимают, что в современном мире, объединенном на принципах глобализации, существуют секторы сырьевого рынка, на которых нефть вполне можно приобрести без установления пусть и удобных торговых отношений, но с государствами, заведомо пользующимися репутацией деспотов? Неужели в Китае не видят, что объединенный мир международной торговли заинтересован в том, чтобы водные пути были открытыми? Тогда военный потенциал для поддержания безопасности мореплавания потеряет свой смысл.

Однако китайское руководство не желает прислушиваться к таким доводам, имея на то свои причины. Как и все другие государства, которые в ходе исторического развития увеличивали свою мощность (как это происходило с Соединенными Штатами, Японией и Германией в конце ХIХ в.), в Китае опасаются, что остальной мир может объединиться против них. Китайцы полагают, что для достижения статуса великой державы их страна должна быть независимой и уверенной в себе. В течение многих десятилетий Китай, как большинство других государств, позволял ВМС США быть основным защитником его интересов за рубежом. Американский военный флот, используя свои боевые корабли, включая авианосцы, патрулировал свободное передвижение торговых судов. В частности, ВМС США охраняют Малаккский пролив, который является основной артерией для поставок в Китай ближневосточной нефти.

Однако в последнее время Председатель КНР Ху Цзиньтао проявляет беспокойство относительно «малаккской дилеммы». Дилемма эта не нова. Ее появление связано с самооценкой Китая, которая меняется в соответствии с достигнутыми успехами. По мере того как Китай становится все более сильным государством, его руководство озабочено возникновением препятствий на пути реализации имеющихся у него амбиций и проявлением недостаточно высокой оценки достигнутого Китаем уровня национального роста и значимости его международного положения, которого, как полагают китайские ли-

деры, они заслуживают. Теперь они опасаются, что китайский народ разочаруют эти экспансивные амбиции, что будет для него сильнейшим ударом.

В течение многих десятилетий китайцы считали, что враждебное отношение к их амбициям исходит в первую очередь от Соединенных Штатов. Еще до того, как европейцы начали выражать беспокойство о гипервласти США и сформировалось осуждающее мнение мировой общественности о высокомерии и гегемонизме Америки, китайские обозреватели называли США супергегемонистами43. При этом они отчетливо осознавали, что образование нового мирового порядка, о котором заявил президент Джордж Буш, прежде всего означало установление

вмире господствующего положения США, где для России и Китая отводились вторые роли. Китайцы почувствовали, что американцы считают Китай государством, к позиции которого прислушиваться не обязательно.

Организованное американцами осуждение событий на площади Тяньаньмынь, которое в результате привело к потере Китаем права на проведение Олимпийских игр 2000 г., конфронтация между Соединенными Штатами и Китаем по Тайваню в 1995–1996 гг., закончившаяся отправкой двух американских авианосно-десантных групп к побережью Китая, война

вКосово, которая вызывала в Китае негодование поведением США, тем более после того как американские ВВС нанесли бомбовый удар по китайскому посольству в Белграде, – все эти действия Соединенных Штатов рассматривались не только как проявление высокомерия, но и как активное стремление «препятствовать процветанию Китая и занятия им своего законного места на вершине мировой системы»44.

Нынешний премьер-министр Китая Цзень Цзибао еще до 2001 г. говорил о том, что Соединенные Штаты «прилагают все усилия, чтобы сохранить статус единственной в мире супердержавы, и не позволят никакой другой стране даже пытаться бросить им свой вызов»45. В годы пребывания у власти администрации Билла Клинтона китайские стратеги также говорили

оневозможности строить многополюсное мировое сообщество

по тому образу, который представлялся им наиболее целесообразным, и подчеркивали, что вместо этого политика США, по их мнению, создавала положение, когда «одна супердержава получала все преимущества, а многие другие великие державы должны иметь меньшие притязания»46.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что китайцы склонны отклонять постсовременные представления о том, что любое стремление построить государство, проводящее националистическую политику и обладающее сильной военной мощью, должно остаться в прошлом. Конечно, они имеют право заявить, что нынешняя геополитика выходит за традиционные рамки. Они могут не проявлять никакого интереса к традиционным формам построения государства. Но проводимая ими фактическая политика так или иначе должна исходить из существующих принципов. При этом европейцы и американцы могут настаивать, чтобы Китай, как большая нация, строил «более ответственную» модель развития, с учетом эпохи геоэкономики и глобализации. В свою очередь китайцы могли бы вполне резонно спросить, является ли мир действительно таким, каким его хотели бы видеть европейцы, и руководствовались ли сами Соединенные Штаты когда-либо своими же советами об отказе от политики силы.

Остается согласиться только с тем, что Азия – это не Европейский союз, а Китай не Люксембург. В этом смысле все притязания Китая – его стремление к стратегической независимости, растущее самомнение о собственной важности, беспокойство о своей чести и достоинстве, наращивание военной мощи для защиты своего нового положения в мире – это действия не постсовременного государства или государства статус-кво, а вполне характерные и нормальные признаки развивающегося государства.

Каждый день китайские Вооруженные силы готовятся к возможной войне с Соединенными Штатами из-за проблемы Тайваня. Это война, которая не нужна китайским лидерам, но вместе с тем они верят в то, что когда-нибудь ее все-таки не избежать. Китайские руководители, поддерживаемые всем

населением, настаивают на том, чтобы Тайвань был повторно объединен с материком. Это отвечает жизненно важным национальным интересам. Китайцы утверждают, что готовы воевать с Соединенными Штатами, только бы не допустить независимости Тайваня. Поэтому они готовятся к такой войне.

Так почему же китайцы так настаивают на решении этой проблемы? Никакое постсовременное государство, заинтересованное в мирном развитии, и даже с учетом традиционных путей решения таких проблем в прошлом, не пошло бы на такой шаг. После разделения территорий, произошедшего более века тому назад, и после нескольких десятилетий фактической тайваньской независимости китайское общество, культура и экономика явно не страдают из-за отсутствия в их составе 24 млн тайваньцев, тем более что большинство из них не считают себя частью Китая. Взаимовыгодные торговые отношения между этими сторонами приносят доходы, измеряемые миллиардами долларов. Вряд ли они сильно увеличились бы, если бы над территорией Тайваня вдруг взвился флаг пекинского правительства.

Безусловно, Китай имеет основания не признавать стремление Тайваня остаться независимой территорией. Но с другой стороны, в Европе спокойно относятся к случаям внутригосударственных движений сторон, которые стремятся к автономии или даже к независимости от своих национальных правительств, располагая при этом даже меньшими основаниями, чем Тайвань. Достаточно привести как пример отношение к каталонцам в Испании или к фламандцам в Бельгии, не говоря уже о положении шотландцев в Великобритании. Войной не угрожают ни Барселоне, ни Антверпену или Эдинбургу.

Но китайцы и европейцы живут в разных столетиях. Пример отношений между Тайванем и Китаем – подтверждение традиционного менталитета ХIХ в. Проблема здесь не только в материальных интересах. Это вопрос национальной гордости и чести, тесно связанный с проблемой национального суверенитета. Китайцы полагают, что в ХIХ в. их лишили суверенитета, и теперь стремятся вернуть его. Несправедливость и

нарушения, допущенные в прошлом, должны быть исправлены, чтобы нация могла уверенно двигаться в будущее. И это совсем нетривиальная проблема. Для многих государств исторически незыблемы понятия чести и гордости как вполне заслуживающие того, чтобы бороться за них, часто жертвуя даже экономическими интересами. Именно из-за спорных территорий нередко возникали войны.

Теперь же проблему, основанную в первую очередь на желании Китая восстановить свои гордость и честь, усложняют вплетенные в нее региональные и исторические амбиции. Отказ Тайваня присоединяться к материку, постоянно проявляемое им стремление добиться международного признания и, возможно, даже независимости создают проблему не только потому, что такая позиция мешает объединению; это упрек и оскорбительный отказ от признания Пекина центром Азии, что для китайского народа считается бесспорным положением. Если Тайвань не согласится с лидерством Китая в Восточной Азии, то от кого же еще можно ожидать этого?

Отказываясь от объединения, тайваньцы занимают позицию решительных сторонников региональной гегемонии Америки в Азии. Что касается Китая, то, по мнению его руководства, Тайвань в период постхолодной войны стал воплощением идеологии враждебности и стратегической оппозиции США. Проблема Тайваня стала постоянно действующим учебным полигоном в китайско-американской конфронтации47.

Такую же твердую позицию в этой проблеме занимают и американцы. Когда администрация Клинтона в 1996 г. направила в Тайваньский пролив авианосцы, занимавший пост министра обороны Уильям Перри заявил: «Пекин должен знать, а американский флот напомнит ему это, что до тех пор, пока Америка обладает самой большой военной мощью в мире, то и главной военной державой в западной части Tихого океана будут являться Соединенные Штаты»48.

Если Восточную Азию сегодня сравнить с Европой конца ХIХ – начала ХХ в., то Тайвань в китайско-американ- ской конфронтации может вполне сыграть роль югославского

Япония: возвращение к норме

Китай и Соединенные Штаты – не единственные актеры на азиатской сцене. Не только Китай является источником глобального влияния Азии и ее стратегии на мировой арене. Есть еще Япония, есть Индия. Другой значительный по своей протяженности ряд угрожающих рубежей новой геополитики проходит по дуге от Северо-Восточной Азии до юго-востока и упирается в Среднюю Азию, где уже пересекаются и сталкиваются интересы и амбиции Китая, Японии, Индии, России и Соединенных Штатов.

В то время как многие концентрируют свое внимание на возрастании роли Китая как великой державы, иногда упускают из виду, что Япония также великая держава. Экономика Японии остается второй по величине в мире, что само по себе является удивительным фактом, учитывая относительно небольшое ее население, гораздо меньшую, чем у других держав, территорию и нехватку природных ресурсов. Тем временем японские Вооруженные силы – одни из самых современных в мире. Несмотря на то что расходы Японии на оборону составляют чуть более 1 % ее национального богатства, по своему объему они составляют 40 млрд долл. в год, т.е. один из трех или четырех самых высоких оборонных бюджетов в мире. В то же время Япония не является ядерной державой и не стремится стать таковой, несмотря на то что в критической ситуации эта страна могла бы очень быстро создать мощный ядерный арсенал50.

Япония не только объективно является великой державой, но все в большей степени проявляет амбиции, свойственные таковой. Изменения в поведении этой страны на международной

арене стали отмечаться с окончанием холодной войны. Многие японские ученые и высшее руководство страны первоначально разделяли общий оптимизм, связанный с возможной структурой международной системы после холодной войны. Но этот оптимизм улетучился, причем быстрее, чем это произошло в Европе.

Растущее чувство опасности, исходящее от Китая и Северной Кореи, убедило японских лидеров и большую часть населения этой страны, что Северо-Восточная Азия остается регионом, где политика силы имеет значение. Здесь также существует реальная возможность возникновения войны51. Начиная с середины 1990-х гг., Япония повысила статус своего Министерства обороны, увеличила (хотя и незначительно) бюджет на оборону, упрочила свои отношения с Соединенными Штатами, обозначила большую роль своих Вооруженных сил, включая их миротворческие функции в Ираке и Афганистане, и взяла курс на укрепление своего имиджа.

Несмотря на то что японская политика всегда имела довольно изменчивый характер, «сегодня уже не составит труда обнаружить в Японии проявление националистических импульсов в самых разных сферах», – считает один из японских политических обозревателей. «Это явление заметно даже в японских комиксах и кинофильмах, в энтузиазме по поводу проведения ЧМ по футболу, в негодовании, связанном с оснащением ракетами Северной Кореи, и в далеко не равнодушном отношении, если не сказать беспокойстве, по поводу растущего влияния Китая». Однако необходимо отметить, что процветание, которого добилась Япония, к сожалению, также не стало противоядием от национализма, как этого не случилось ни в Китае, ни в России. «Япония преодолела большой путь в поисках своей подлинной сущности и предназначения, – отмечает один из умудренных опытом японских политиков, Коичи Като. – В течение многих десятилетий мы полагали, что наша национальная идея состоит в достижении экономического роста – в приближении в этом смысле к успехам Америки. И вот мы добились этого. Мы живем в изобилии. Но вместе с тем в

течение прошлых 20 лет мы были заняты и поиском того, что успокоило бы наши души. Мы пытались найти какие-то духовные ориентиры наших стремлений на будущее»52. Понижение статуса Японии до страны второразрядной в связи с ростом Китая вряд ли было одним из ориентиров, упомянутых японским политическим ветераном.

Конкуренция между Японией и Китаем – одна из устойчивых особенностей глобального пейзажа. Она стала особенно заметной в конце ХIХ в., при том, что корни этого противостояния уходят в глубь столетий. В течение более 1000 лет китайцы свысока смотрели на японцев, определяя им одну из самых дальних позиций в рамках своей вселенной с Китаем в центре нее. Они рассматривали Японию «в той степени благосклонно, как может старший по возрасту относиться к студенту-перво- курснику или к младшему брату», а то и с явной злобой, считая Японию нацией пиратов. При этом однозначное превосходство Китая и стремление по любому поводу унизить Японию были единственной основой для построения с ней так называемых гармоничных отношений53.

В войне 1895 г. окрепшая и по западному образцу сориентированная Япония («Богатое государство. Сильная армия») нанесла поражение Китаю. Китайцы до сих пор считают эту победу японцев самым большим оскорблением в их национальной истории. В течение всего периода японского господства, которое последовало за этим, Китай пережил не только моральное оскорбление, но и тяжелые последствия агрессии, совершенной японцами в Наньцзине в 1930-х гг.*, носившей самый жестокий характер и ставшей для китайцев воплощением ужаса. Такие воспоминания тяжело стираются из памяти54. Когда исполняется китайский государственный гимн, в нем звучат такие слова: «Вставай, поднимайся, народ, не ставший рабами! Миллионы сердец бьются в едином порыве. Пусть каждый взревет от боли

внаших сердцах, бросая вызов врагу!»

* В 1937 г. японская армия оккупировала китайский город Наньцзин. Было убито более 100 тыс. китайцев. – Прим. пер.

Китайцы в своем гимне имеют в виду японское вторжение, подробности которого остались в памяти стариков, а каждый китайский ребенок узнаёт о них в школе. Поэтому, указывая Японии на ее место и восстанавливая гармоничный порядок китайского превосходства, в то время как сами японцы вынуждены считаться с этим превосходством, – все это черты мощных, хотя и скрываемых от громогласных заявлений китайских амбиций.

В этой связи необходимо отметить, что японцы отнюдь не испытывают к китайцам нежных чувств, так же как и сами китайцы к ним. Да и роль младшего брата Японию не устраивает. Японцы понимают, что в Китае память о событиях Второй мировой войны используется, чтобы изолировать Японию от остальной части Азии. Это одна из причин, хотя и не единственная, почему японские премьер-министры до недавнего времени совершали демонстративные визиты в храм Ясукуни*. Японские лидеры отказываются подчиняться китайским требованиям в то время, как признаки роста китайской власти и ее гегемонизма уже не вызывают у них сомнений.

Усиление мощи китайских Вооруженных сил, которое началось в 1990-х гг., испытания китайцами ядерного вооружения в 1995–1996 гг., бомбардировка побережья Тайваня, территориальные требования Китая по Восточному и Южно-Китайскому морям – все это оказывало негативный эффект на формирование японского общественного мнения.

Реальное восприятие того, что равновесие сил может перемещаться от Японии к Китаю, оказывает благотворное воздействие на японский национализм и заставляет Японию прилагать все усилия, чтобы противостоять этой тенденции, находя одно из решений этой проблемы в сближении с Соединенными Штатами и азиатскими странами.

Глубокую колею разногласий, проторенную за несколько столетий конфликтных отношений, не смогли сгладить ни два

* Храм Ясукуни – мемориал в память японских солдат, погибших во Второй мировой вой-

не. – Прим. пер.