Скандал

В середине лета 2001-го Степанида приехала выяснять насчет дома для нее в этой деревне. Мы уже узнавали, вариантов не нашлось. Хотя у нее хороший, благоустроенный дом с садом в поселке городского типа, ей очень хотелось жить иногда здесь, ближе к природе, в местах своей молодости. Отойдя в сторонку с Андреем, который как раз в эти дни был здесь, она шепталась о чем-то. Потом Андрей сказал мне, что она просила его пустить ее пожить, и он согласился. Я возмутился тем, что он не поинтересовался моим мнением, и сказал, что и речи об этом быть не может: это серьезно помешает моей работе. При ее характере конфликты неизбежны, к тому же, так или иначе увеличится объем бытовых хлопот. Да и с какой стати помогать той, которую после гадкой истории с шубой не считаю ни родственницей, ни человеком, достойным нормального отношения?

Теперь мне стала ясна природа тех жестких взглядов, которые я с самого начала то и дело ловил на себе. Оказывается, она как давняя подруга матери Андрея и как их дальняя родственница с самого начала рассчитывала на то, что он пустит ее в свой дом пожить. Общаясь со мной, она поняла, что вить из меня веревки не получится, а значит, будут стычки. Потому и поглядывала с самого начала настороженно и недоброжелательно.

Неожиданно в этот же день поздно вечером приехала Галя. Узнав, что Степанида здесь, хотела, было, тут же ехать обратно, но я насилу уговорил остаться. Было уже слишком поздно. Им пришлось ночевать в одной комнате. Внешне обе держались так, словно ничего между ними не было. Разве что Галя держалась еще тише.

На следующий день Галя помогала мне на огороде. Степанида ходила по деревне, ища варианты для дачи (нам не поверила, что нет) и общаясь с местными. Навестила и давнюю знакомую – Ивановну. У Ивановны гостила ее дочь Ирина. Я еще вчера пригласил их к нам на пирожки.

Вечером к условленному времени пришли Ивановна с дочерью. Мы с Галей напекли к их приходу пирожков: с брусникой и с мясом. Пирожки получились отменными. Особенно удались с брусникой. Накрыли круглый стол. Все уселись за него. Была непринужденная беседа, которую в основном вели Ивановна со Степанидой. Все было на удивление приятно: на улице солнечно, тепло, разгар лета, буйство зелени; в доме спокойное общение людей, которые редко собираются вместе. Бабушки, конечно, вспоминали о давно минувших событиях, происходивших в деревне, об общих знакомых. Андрей начал разливать вино по рюмкам. Неожиданно раздался строгий окрик Степаниды:

— А ей-то куда наливаешь, Андрей! Ты что – она же девочка еще молодая! Споить что ли хочешь?

Андрей в нерешительности замер, потом поставил бутылку рядом с собой. Слова вроде правильные прозвучали, вполне в духе того, о чем патриоты говорят. Галя покраснела от неловкости, опустила увлажнившиеся глаза. Мало того, что она в этой компании давно знакомых друг с другом людей почти чужая, так еще и ограничивают так грубо. Она и так вином не интересуется – лишь за компанию рюмочку выпивает. Но когда ограничивают так грубо, не интересуясь ее мнением, да на людях – унизительно. Я сказал:

— Все нормально, наливай, Андрей! Ты же будешь, Галя?

— Не надо ее уговаривать, она сама хорошо знает, что ей не положено! Правильно говорю, Галя? — сказала Степанида, пристально глядя на Галю.

Галя, не смея поднять глаз, тихо согласилась: — Да, мне не надо, — по щекам скатывались слезы.

Я знал, что дело было отнюдь не в трезвенническом настрое Степаниды. Она сама иногда наливала Гале рюмочку вина, когда та работала у нее. Просто сейчас подвернулся удобный повод таким образом при компании унизить ее. Повод внешне выглядел очень правильно и даже благородно, если не учитывать подоплеку происходящего. Я сказал:

— Ей уже двадцать, так что сама пусть решает.

— Да можно конечно! — вторил мне Андрей, удивленный строгостью Степаниды. Он снова взялся за бутылку, демонстрируя готовность, но наливать пока не решался, зная крутой нрав Степаниды.

Поняв, что вот-вот дело пойдет не по ее воле, Степанида рассвирепела. Мощно молотя кулаком по столу так, что все на столе звенело и подпрыгивало, во всю мощь луженой командирской глотки приказала:

— Я сказала – не смейте спаивать девочку! Как самая старшая здесь, запрещаю ей наливать! Всё! — последним словом она как бы напрочь закрыла обсуждение темы.

Я спокойно, но твердо сказал: — Здесь Вы не хозяйка, так что не командуйте! А когда человек не прав, возраст никакого значения не имеет. И с чего это вдруг Вы о ее безукоризненности так всполошились? Не Вы ли совсем недавно грязью ее честное имя обмазывали, клеветали напропалую? Я свидетель Вашего вранья, да и почти все мы знаем, как все на самом деле обстоит, так что ведите-ка себя потише.

По резко покрасневшему лицу Степаниды поползли бледные пятна. Она, энергично стуча по столу, заорала: — Да что ты себе позволяешь, хам?! Имей уважение к возрасту! Тебя не учили, как со старшими обращаться? Я же вдвое старше тебя, в бабушки гожусь! К тому же, родственница твоя, а она кто такая, что так о ней печешься?! Ну, кто она-то? Ведь никто, просто посторонняя!

— Галя – хороший человек и мой друг, и я всецело на ее стороне. Когда дело касается справедливости, родственность для меня не имеет значения. К тому же, когда человек ведет себя недостойно, и возраст для меня не имеет совершенно никакого значения. Пожалуйста, успокойтесь, Вы уже всем настроение испортили.

— Так и ты здесь не хозяин! — нашлась Степанида и обратилась к Андрею: — Андрей, ты же хозяин дома! Ну, ты же понимаешь, что неправильно себя ведете? Что молчишь-то?!

Андрей, покрасневший от неожиданного эмоционального шквала, растерянно молчал. Он как-то совсем не планировал выяснять со Степанидой отношения. Но, поняв, что в стороне не отсидеться, сказал раздраженно: — Можно потише? Сколько же можно шуметь? Похоже, Вы неправы. Нашли время скандалить. Такой вечер испортили!

Ища хоть какой-то поддержки, Степанида обернулась к Ивановне. В принципе, та была в курсе предыстории происходящего, поскольку я в свое время все рассказал ей, когда просил подобрать для Гали что-нибудь из скопившейся неиспользуемой одежды.

Примечание.

Да, когда я ставил Ивановну и Андрея в известность об истории с шубой, я нарушил данное Гале обещание молчать о случившемся. Считаю, что это было оправданно со всех точек зрения. Неправа была Галя, столь жестко ограничив распространение важной правды. Утаивать такую правду аморально, поскольку это – потакание злу. Брать с меня обещание молчать об этом было ошибкой. Соответственно, и выполнение обещания, вытребованного по неразумению, было бы глупостью. Если бы сдержал обещание, несправедливость в отношении Гали лишь возросла бы до катастрофических масштабов.

Но перед властной и более старшей (на десяток лет) Степанидой Ивановна робела, как девочка перед взрослой тетей или как подчиненная перед начальником, поэтому, неуверенно слегка кивнув вбок, неопределенно пожала плечами. Так она в мягкой форме отказалась участвовать в конфликте. Это было воспринято Степанидой как предательство. Она некоторое время испепеляла Ивановну взглядом, полным ненависти и презрения. Наконец, Степанида решила прибегнуть к последнему средству: — Раз так, я завтра уеду! И больше никогда сюда не приеду!

Это прозвучало как ультиматум. Подразумевался разрыв отношений навсегда. Но в голосе чувствовалась уверенность, что перед лицом такой угрозы мне все-таки придется пойти на попятную. Мол, слыханное ли дело – разрыв родственных отношений! Это же грандиозный скандал и позор! Что люди скажут? Она была уверена, что я не способен пойти на такую катастрофу ради постороннего человека. С ее точки зрения, мне было совершенно нелогично и глупо жертвовать родственными отношениями ради посторонней девушки, которая к тому же выходит замуж за другого, а значит, вообще вряд ли еще здесь будет. Похоже, Степанида избалована излишним уважением и послушанием. Я развел руками и сказал с деланным сожалением:

— Ну, что поделаешь, – силой задерживать мы Вас не можем. Никакого права у нас на это, как ни крути, нет. Раз так хотите, конечно, езжайте! Я помогу найти машину для отъезда.

Она встала из-за стола, взяла свою трость, и, замахнувшись, с явным намерением драться, пошла на меня:

— Сейчас я проучу этого наглеца!

Драться что ли со старухой? Что может быть позорнее и противнее? Я встал и отступил. Она продолжала быстро идти на меня. Неготовый к такой мерзости, я, растерявшись, поспешно вышел на террасу. В доме сразу стало тихо.

И тут я понял: несмотря на дикость хода Степаниды, в нем была своя, пусть и подлая, но хитрость. Это был всего лишь тактический ход старой прожженной интриганки, по богатому опыту жизненных схваток знавшей, что порой примитивное физическое действие может оказаться результативнее изощренных речей. Действительно, какой же нормальный мужчина возьмется драться с женщиной или старухой? Только себя позорить. А в результате контроль над ситуацией – в своих руках. Пошла на меня с тростью – и теперь эта хамка имеет возможность повернуть ситуацию по-своему, а я интеллигентно торчу на террасе.

В тот момент мне вспомнился эпизод школьного периода. Во время спора девочка взяла швабру и пошла на меня. Я испугался и убежал. Но это был страх не перед девочкой, а перед самой возможностью драки с девочкой. Я понимал необходимость бережного отношения к девочкам и никак не мог представить себе драки с ними. Девочка тогда ликовала, почувствовав себя отважной победительницей…

Не имея справедливых и объективных доводов, эта подлая старуха просто спекулирует своим полом, родством, ветеранством и возрастом. А кроме того, и моим благородством решила по-своему воспользоваться. Пусть других дурачит солидностью и заслуженностью, а я давно уже не имею иллюзий по поводу ветеранства и возраста. Заслуженные ветераны могут быть и хорошими, и плохими. К тому же, ветеранское звание обязывает к более порядочному поведению. Если же ветеран ведет себя крайне недостойно, притесняя невинного, то его ветеранство и возраст лишь усиливают его вину. Нет уж, не на такого простака попала! Я не из тех интеллигентствующих дурачков, что в благородные поддавки играют!

Я пошел обратно в дом с твердым намерением не дать Степаниде хозяйничать. Если полезет в драку, ведь можно и связать. Пусть невероятно омерзительно это будет, но навязываемый ею порядок духовно катастрофичен. Да и Галю нельзя оставлять без активной защиты. Если я на ее глазах перед подлостью спасую, она получит роковой урок покорности перед злом. Увидев мой решительный вид, Степанида поняла, что прием с угрозой драки не дал ожидаемого результата. Она больше не пыталась дергаться в моем направлении. Злобно ворча, с перекошенным от злости лицом протопала к выходу и, громко хлопнув дверью, вышла на улицу.

Будь это роман, этого некрасивого эпизода с тростью, конечно же, не было бы. Но я не романист, просто отражаю реальность со всеми неказистостями. Все же приношу извинения за неэстетичность.

Все были подавлены случившимся. Вечер был безнадежно испорчен. Повисла какая-то скорбная пауза. Потом потихоньку начали беседовать о разном. Я подбодрил Галю: — Ты наш друг, мы все за тебя, так что не волнуйся. Не хочешь пить – не пей. Хорошо, когда девушка не пьет. Но если хочешь – не стесняйся. Я знаю, что на самом деле ты практически непьющая и лишь за компанию чуть-чуть отпиваешь. Ты сама вправе решать – уже взрослая. Пока нормально себя ведешь, никто не смеет тебе указывать. Тем более, не смеет делать это человек недостойный. С ее стороны, это, конечно же, была не забота, а подлое лицемерие. Ведь раньше ты не раз в ее присутствии рюмку поднимала, в том числе, когда впервые сюда с ней приехала. Никогда не было даже намека на недовольство. Ясно, что это был просто повод унизить тебя. Так что самостоятельно решай – наливать тебе или нет?

— Наливать! – сказала Галя и решительно пододвинула рюмку под горлышко бутылки, которую протянул Андрей, чтобы налить. Мне было приятно видеть эту решительность, косвенно свидетельствовавшую о том, что Гале удалось, наконец, отринуть рабскую покорность перед Степанидой и что в ней проснулось чувство собственного достоинства. Было видно, что наша поддержка утешила ее. Слезы еще сверкали на ресницах, но она улыбалась. Андрей налил всем, кроме Ивановны: ей по здоровью ничего нельзя даже из слабоалкогольного.

Я сказал: — Давайте, все-таки поднимем рюмки за встречу.

Все чокнулись. Потихоньку беседа наладилась…

Конечно, не по глупости Степанида затеяла скандал, а по расчету. Надеялась психологически выдавить отсюда побыстрее Галю, чтобы та не мешалась, не напоминала ей о совершенном злодеянии. Но вышло наоборот, теперь самой предстояло убираться.

Утром я нашел машину для Степаниды, сам оплатил проезд. Судя по поведению, она надеялась на примирение. Вела себя тихо. Сидела на террасе, потом стояла задумчивая то у кустов, то у деревьев. Но никаких сомнений в правильности происходящего у меня не было. На прощание я все-таки сказал ей о недостойности ее поведения, о гнусности клеветы про Галю и о позорности ситуации с шубой. Она ни с чем не согласилась, продолжая упрямо пересказывать свои пустые доводы и обвинения. Собрала хозяйственные вещи, которые дарила мне, сказав, что вообще-то и вещи привозила, и порядок наводила с расчетом пожить здесь. Я помог погрузить вещи в машину и сказал: «Прощайте». Машина уехала, и я вздохнул с облегчением, что больше не придется с этой гадостью встречаться. Подумалось при этом, что если она на старости лет неработающей больной пенсионеркой так накуролесила, то сколько же она всего натворила за свою жизнь, скольким людям крови попортила, когда была в силе, при связях и возможностях!

Больше я ее не видел.