Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1
.pdf220 Т. Гомперц. Греческие мыслители
парадоксальные мысли, к которым следует отнести его учение о веществе, в особенности когда он с убежденностью посвящен ного рассказывал о других мирах, где все якобы происходит совсем так же, как и на Земле, где не только существуют люди, но они также строят себе жилища, возделывают поля, вывозят свои продукты на рынки и т. д., с постоянно возвра щающимся, как припев, уверениями: «совсем, как у нас», — это, конечно, не могло не вызывать невольной улыбки, и нас не удивляет, когда К с е н о ф о н т высказывает не только как свое личное, но и как широко распространенное мнение, пред положение о том, что великий мудрец был не в своем уме.* Со скепсисом его эпохи, всецело проникнутой брожением, свя зывала его только равно присущая им резкая оппозиция на родным верованиям. В общем этот философ, чья твердая вера в чувства напоминает простодушие наших естествоиспытателей, столь далеких от философии, философ, который не проявлял ни малейшего понимания в диалектических тонкостях и вслед ствие этого оставил без внимания и, может быть, даже обошел с презрением все тонкие рассуждения и доказательства Зено на, — философ, который шел своим одиноким путем со слепым бесстрашием лунатика, не считаясь с возражениями, не под даваясь никаким сомнениям и не останавливаясь ни перед какими трудностями, — этот сухой, лишенный всякой поэзии и юмора провозвестник столь же аподиктических, сколь фан тастических учений должен был порой казаться несколько смеш ным среди разносторонне одаренных, до крайности подвижных умов своего века. На многих из них, однако, оказало сильное влияние его благородное спокойствие, его твердая уверенность; некоторые ненавидели его, так как им казалось, что он не в меру вмешивается в дела богов; другим, и даже очень многим, он должен был казаться несколько наивным, если и не вовсе потерявшим рассудок. Мы же считаем его высоко одаренным дедуктивным умом, поразительно деятельным и изобретатель ным и в сильной степени наделенным чувством причинности; этим положительным качествам, однако, противопоставляется в нем крайний недостаток здоровой интуиции, и крайне слабое по сравнению с тонкостью его гипотез стремление фактически обосновывать и подкреплять их.
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
0 Э ЕГЭ ЕГЭ Б Э ЕГЭ Б Э БЭТэЭ Б Э Б Э ЕГЭ
р С ] [ДЕД ГД ГД СП ГД С»1 ГД G1 ГД ГД ГД ГД 1Д гд ГД ГД ГД
0с] Б Э La cJ La CJ Ь cJ la Э la ci Б d Б Э 1л cJ La с!
р Г Д ГД ГД ГД ГД [ Д д |Д С 1 р С 1 [Д С ]Г Д С 1 Г Д 1 Д Г Д Г Д Г Д С 1
ГЛАВА ПЯТАЯ
Эмпедокл *
Тому, кто в наши дни посетит Джирдженти, все, шаг за шагом, будет напоминать об Эмпедокле. Ибо для благоговейной памяти итальянцев, воспитанной непрерывностью культурной жизни, не существует пограничных столбов, размежевывающих периоды истории. Как мантуанцу дорог и памятен его Вергилий, как жителю Катании — его Стесихор, сиракузцу — его великий «согражданин» Архимед,** так обитатель Джирдженти (Агригент, Акрагант) чтит и лелеет память своего великого соотече ственника, мирового мудреца и народного героя, Эмпедокла. Ученики Мадзини и Гарибальди *** славят его, как демократа, положившего конец власти аристократии, в течение трех лет угнетавшей Агригент, и даже презревшего предложенную ему корону правителя. Эти сведения не лишены правдоподобия. Они не противоречат всему тому, что нам известно об обстоя тельствах его личной жизни и об истории его города. И другие города Сицилии в то время также были охвачены глубокой смутою. Род Эмпедокла принадлежал к одному из знатнейших в стране. Когда он появился на свет в девяностых или, самое
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
**Стесихор (ок. 600 г. до н. э.) — поэт, живший в Гимере на Си цилии; Публий Вергилий Марон (70 г. до н. э. — 19 г. н. э.) — крупнейщий римский поэт, родился близ Мантуи; Архимед (ок. 287—212 гг. до
а.э.) — знаменитый греческий математик и физик, жил в г. Сиракузы а®Сицилии. (Прим, ред.)
***Представители радикальных революционных движений в Италии ■"■IX в. (Прим, ред.)
222 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
позднее, в восьмидесятых годах пятого века,* род его процветал в богатстве и могуществе. Одноименный ему дед его одержал верх в ристании на четырехконной колеснице в Олимпии в 496 г. Отец его, Метон, участвовал в 470 г. в низложении тирана Фрасидея и приобрел руководящее значение среди своих сограждан. Поэтому нас не должно удивлять, если его сыну, выдающемуся как благородством духа, так и происхождением, были открыты все пути к царской власти. Однако же, по всей вероятности, не одни лишь демократические симпатии побудили его отказаться от единовластия и от участия в аристократичес ком правлении; к этому мог подвигнуть его и мудрый расчет. Человек, одаренный таким могуществом мысли и слова, имя которого стоит среди имен основателей риторического искусства, мог надеяться играть более значительную роль в демократически расчлененном обществе, нежели в узком кругу равных ему по происхождению людей. Отвергнутый венец сам по себе является уже немалой причиной славы, и притом славы, не забрызганной кровью или грязью. И наконец престол, возникший из мутных волн революции,** легко мог снова быть захлестнут ими, — в те смутные эпохи и царское достоинство не являлось верной защитой от превратностей народной симпатии. Частному лицу по крайней мере не грозила кровавая месть от руки какогонибудь фанатика свободы; когда его руководство надоедало неверной толпе, она попросту обрекала его на изгнание. Такова была, по-видимому, и участь Эмпедокла, который в возрасте 60 лет вследствие несчастного случая заболел и умер на чужбине в Пелопоннесе — конец, казавшийся столь недостойным вели кого мужа, что одни из его биографов заменяли его пресловутым прыжком в пламя Этны, другие рассказывали о том, как он огненным видением вознесся к небу.
В действительности честолюбие великого гордеца жаждало большего, чем все царские престолы. Пышный царский дворец на берегах «желтого Акраганта», может быть, и манил его, но что значила власть над какими-нибудь 800 000 *** подданных по сравнению с незнающей себе предела ни в числе, ни во
* Годы жизни Эмпедокла — ок. 490 — ок. 430 г. до н. э. (Прим.
ред.)
** Здесь Т. Гомперц модернизирует историческую терминологию (Прим, ред.)
*** Эта цифра, разумеется, завышена. (Прим, ред.)
Часть вторая. Глава пятая. Эмпедокл |
223 |
времени, ни в пространстве властью над душами, доступной лишь мудрецу, духовидцу и чудотворцу?* И что значит царь по сравнению с божеством? Ибо не меньшего хотел Эмпедокл, возгласивший своим верным: «Я для вас ныне бессмертный бог, а не смертный человек». В пурпурной одежде, препоясанной золотом, с жреческим лавром в длинных волосах, обрамляющих смуглое лицо его, он из края в край проходил Сицилию, окруженный толпами благоговейных почитателей и почитатель ниц. Тысячи, десятки тысяч людей славили его, хватались за края его одежд и вымаливали у него то счастливые предска зания, то излечения различных немощей и болезней. Он ут верждал, что имеет власть и над ветром и непогодой и может повелевать иссушающим солнечным зноем и губительными лив нями. И он имел на то некоторые основания. Ему удалось избавить город Селинунт от свирепствовавшего там мора, осу шив его почву;х* своему родному городу он дал более здоровый климат, пробив в скале проход, открывший доступ освежающим северным ветрам. В качестве инженера, как и в качестве врача, он совершил, быть может, много великого, и еще больше обещал. Мнимоумершую, пролежавшую тридцать дней «без дыхания и пульса», он вывел из ее летаргического состояния. Горгий, бывший его ученик, видел его «чародействующим», причем мы вряд ли будем правы, приписав его чудесные излечения одно му лишь гипнозу или силе воздействия на воображение боль ных.
Нелегко составить себе верное суждение о человеке, в уме и характере которого чистое золото подлинных дарований и заслуг так странно перемешалось с мишурой пустого тщеславия. Для объяснения, если не для оправдания последнего, вспомним особенности его соотечественников, может быть, и его сограж дан. Страсть к театральным зрелищам и к внешнему блеску, по-видимому, искони была заложена в характере обитателей острова, ставшего колыбелью риторики. В полуразвалившихся остатках храмов, венчающих холмы вокруг Джирдженти, нас поражает склонность к эффекту, ко всему причудливому и чрезмерному. Еще труднее проникнуть до последнего источника
* Биография Эмпедокла, излагаемая доксографической традицией, Полна рассказов о его претензиях на чудотворство. (Прим, ред.)
См. прим, и доб. Т. Гомперца.
224 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
учений Эмпедокла, которым недоставало, безусловно, строгого единства и которые не избежали обвинения в поверхностном эклектизме.
2. В глазах врача, жреца, оратора, политика, создателя общеполезных сооружений на первом плане стоит че ло в е к . В силу этого мы должны искать в Эмпедокле, поскольку он является философом, скорее антрополога, чем космолога,56 и поскольку он исследователь природы, скорее физиолога, химика и физика, нежели математика и астронома. Действительность не обманывает эти ожидания. Из двух последних научных областей наукой о числе и пространстве агригентец вовсе не занимался, в астрономию же не внес каких-нибудь выдающихся новых черт. Напротив того, биологические исследования он обогатил многими новыми, плодотворными точками зрения. Главное его дело, однако, заключается в учении о веществе. Вряд ли будет преувеличением сказать, что с Эмпедоклом мы как бы по мановению ока переносимся в современную химию.57 Три основные идеи этой науки впервые отчетливо выступают
здесь перед нами: |
гипотеза м н о ж |
е с т в е н н о с т и , и притом |
о г р а н и ч е н н о й |
множественности |
основных элементов; идея |
с о е д и н е н и й , в которые вступают между собой эти элементы;
и наконец, |
признание многочисленных к о л и ч е с т в е н н ы х |
р а з л и ч и й |
или изменчивости п р о п о р ц и й в этих соедине |
ниях.* Возможно, что в данном случае практик-врач указал путь
исследователю умозрительной химии. Научное предположение о том, что болезни возникают из столкновения или нарушения правильного соотношения тех неоднородных веществ, которые заключаются в животном организме, встречается нам уже у Алкмеона,** — следовательно, приблизительно за полвека до Эмпедокла. Оно пользовалось общим признанием — по крайней мере в медицинских кругах — и, как на это ясно указывает однажды уже упомянутое нами сочинение Полиба (ср. стр. 162), выставлялось как аргумент против монизма в учении о веществе. Но и помимо этого, монизм вообще оказался бессильным до
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
**См. стр. 144—146 данного сочинения. (Прим, ред.)
Часть вторая. Глава пятая. Эмпедокл |
225 |
ставить точное объяснение явлений природы. Между тем, чем дальше шло исследование природы, тем больше стремились исследователи, как это и естественно, перейти от смутных обобщений к исчерпывающему детальному изучению. Как толь ко неопределенный, не опирающийся ни на точное знание фактов, ни на строгую мысль трансформизм старших ионийцев (из числа которых мы должны исключить Анаксимена) был признан недостаточным, действительно не оставалось ничего другого, как свести множественность феноменов к первичной множественности мира материи. В то время как старший со временник и, до некоторой степени, единомышленник нашего философа, Анаксагор, так сказать, выбросил ребенка вместе с купелью, т. е. отказался от какого бы то ни было различения между элементом и производным веществом,58 и в этом отно шении возвратился к младенческому состоянию человеческой мысли, Эмпедокл предпринял в науке не столь резкое и на сильственное изменение. Отказавшись от е д и н о й стихии, он не отказался от учения о стихиях вообще. Возможно, что школа практической политики научила его ценить компромисс и счаст ливо предохранила от опасности категорической альтернативы * ( единая первостихия — или вообще нет первостихий). Для того чтобы получить множественность первостихий, достаточно было слить между собой учения Фалеса, Анаксимена и Герак лита или, вернее, лежащие в основе их бессознательные начала народной физики и, следуя по стопам этой последней, присо единить к воде, воздуху и огню еще и землю. Созидающие и держащие мир «четыре стихии», сохранившиеся теперь только в народной речи да еще в поэзии, имеют за собой длинную и славную историю. Авторитет Аристотеля, включившего их в свое учение о природе, на века сохранил значение за этой доктриной и наложил на нее печать нерушимого догмата. Тем не менее она с самого начала была лишена всякого внутреннего обоснования.** Ясно, что она опирается на грубое смешение, ибо без дальнейших доказательств видно, что она в последнем
* Т. Гомперц намекает на «антитиранические», демократические при страстия Эмпедокла, анекдотические сообщения о которых приводит Ди- °ген Лаэртский (VIII 63—66). (Прим, ред.)
** Кроме самого серьезного — мифологического, о котором свидетель ствует «вторичная» мифологическая персонификация четырех первостихий самим Эмпедоклом (См., напр.: Диоген Лаэртский VIII 76). (Прим, ред.)
226 Т. Гомперц. Греческие мыслители
счете сводится к различению трех способов сцепления, выра жающихся в состоянии твердом, жидком и рассеянном, т. е. иначе говоря, трех основных с о с т о я н и й , впридачу к которым, на равных с ними правах, присоединено было простое я в л е ние, ослепляющий чувства побочный феномен процесса горе ния. Основные фо р м ы всего материального мира заняли здесь место простейших и единственных основных ве щест в .
Тем не менее неизмерима была значительность этого учения. История науки не всегда оценивает мерилом объективной ис тинности. Какая-нибудь теория может быть совершенно истин ной, но вместе с тем, появившись в неблагоприятную, подго товительную стадию человеческой мысли, она остается бес плодной и непроизводительной; другая теория может быть совершенно ложной — и все же в известной фазе развития она оказывается необычайно благотворной для прогресса познания. К первой категории принадлежит — по отношению к веку, о котором мы говорим, и даже для многих последующих веков — учение об о д н о й первичной материи; ко второй — по отноше нию к тому же и к ближайшим следующим векам — учение о четырех стихиях.59* Нужды нет, что ни одна из них в дей ствительности не есть первичная стихия, элемент, что даже та из них, которая более всего заслуживает этого названия, т. е. вода, также является составным телом, тогда как земля и воздух суть лишь названия для бесчисленных, частью простых, частью сложных тел, и притом названия, обнимающие собой лишь о д н у из многих форм их проявления, не говоря уж о той небылице, которой является «стихия огня», — тем не менее эта лженаука была как бы личинкой, из которой могла впос ледствии выйти истинная наука. Был дан как бы образец, воплотивший собой основы искусства анализа, образец, с по мощью которого эти основы впервые могли развиться. Если бы для создания понятия элемента и сложного тела наука дожи далась того времени, когда в распоряжении ее оказались бы истинные элементы и истинные их соединения, ей во веки не дождаться этого, ибо лишь ложными путями можно было до стигнуть истины в учении о веществе, так же, как и в астро номических учениях (ср. стр. 115). Во всяком случае мысль Эмпедокла была столь же истинна, сколь ложно было приме
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
Часть вторая. Глава пятая. Эмпедокл |
227 |
нение ее. Не говоря уже о том, что он, подобно всем своим предшественникам, не признавал ни возникновения, ни унич тожения, но и относительно утверждений, являющихся обрат ной стороной этих отрицаний, у него были более ясные идеи, чем у кого-либо из них. Подобно Анаксагору, во всяком мнимом возникновении он в действительности видит «лишь смешение», в мнимом исчезновении — распадение этого смешения. Но он знает и признает также и тот факт, что чувственные свойства соединений з а в и с я т от характера соединения. Он сообщает это открытие прежде всего посредством необыкновенно крас норечивого, многозначительного сравнения. Чтобы объяснить бесконечное многообразие свойств, являемых миром вещей на шим чувствам, он напоминает о том процессе, который посто янно совершается на палитре художника. Свои четыре основные стихии сравнивает он с четырьмя основными красками, кото рыми пользовалась живопись его времени и из последователь ных смешений которых получались бесчисленные цвета и их нюансы.* На это можно с правом возразить, что это только сравнение, а не объяснение. Однако же это сравнение уже заключает в себе элементы объяснений. Прежде всего нам дана
здесь идея того, |
что простое к о л и ч е с т в е н н о е различие |
в |
соединении двух |
или больше тел является основанием к а ч |
е |
с т в е н н о г о различия чувственных свойств составного тела. Нам нет нужды сложными умозаключениями доказывать, что наш философ действительно разделял этот взгляд, так как это может быть непосредственно показано на основании подлинных источников. Он сделал попытку — в частностях своих довольно фантастическую — свести все особенности различных составных частей животного организма, главным образом, к количествен ному различию их химического состава. Так, например, мясо и кровь состоят из равного — по весу, а не по объему — количества частей четырех стихий; кости же заключают в себе 1/2 огня, 1/4 земли и 1/4 воды. Несомненно, что он делал самое широкое применение этого объясняющего принципа. Ина че как мог бы он так убежденно настаивать на зависимости чувственных свойств от способа соединения составных тел, как Это явствует, например, из вышеприведенного примера? Сами
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
228 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
по себе четыре основные стихии дают лишь очень малое число возможных комбинаций, а именно одну четверную, четыре тройных и шесть двойных. Но как только каждая из стихий вступает в соединения в различных пропорциях, число возмож ных комбинаций тотчас же возрастает до бесконечности, и в таком случае этот принцип действительно оказывается способ ным объяснить все неисчерпаемое разнообразие тел. Прежде чем идти дальше, напомним еще раз о том, что здесь мы имеем перед собой одно из изумительнейших предвосхищений совре менной науки. Какие только задачи ни разрешала в химии XIX века со времени Дальтона теория пропорций и эквивален тов! Особенное значение приобрела она в области органической химии, к четырем главным элементам которой (С, Н, О, N) буквально применим почерпнутый из античной живописи при мер четырех основных красок, в особенности в последнее время, когда новейшие исследования установили, что число атомов, входящих, например, в белковые вещества, доходит до несколь ких сотен.
3. Неизменность природы основных тел наряду с изменчи вым многообразием сложных образований — на этой идее Эм педокл совершенно сходится с современным химиком. Однако из двух обосновывающих эту идею научных положений мы можем с уверенностью приписать ему лишь одно из них, а именно изложенное выше воззрение на значение количествен ного соотношения простых тел, входящих в состав сложного. Знание же другого, и еще более значительного факта, а именно того, что свойства сложного тела обусловливаются его с т р о е нием, т. е. положением и движением его частиц, и что тела, различные в этом отношении, производят в связи с этим и различное действие на другие тела, между прочим на наши органы чувств, — этого знания или этой гипотезы он во всяком случае определенно не высказывал. И все же, нечто подобное он должен был предполагать или же вообще ему нужно было отказаться от всякого понимания того явления, что стихии в своих соединениях, говоря его словами, «проникая друг через друга, являют измененный лик». Мы также вовсе не находим у него столь неизбежного в этой связи признания и оценки той роли, которую играет в наших чувственных восприятиях
Часть вторая. Глава пятая. Эмпедокл |
229 |
су б ъ е к т и в н ы й фактор.* Однако он подходит к этому при знанию ближе, чем кто-либо из его предшественников, — за одним, впрочем, исключением. Это исключение составляет само стоятельный мыслитель и исследователь, принадлежавший к пифагорейским кругам, Алкмеон, заслуги которого долгое время недостаточно оценивались. У него мы впервые встречаем ука зание на субъективные феномены чувств. К нему примыкал, как это легко доказать, и наш великий мудрец. Подобно Алкмеону, и только ему одному, он представляет себе внутренность глаза в преобладающем количестве состоящей из огня и воды.** Основываясь на этом, он сравнивает строение глаза с устрой ством фонаря. Прозрачным стенкам, защищающим пламя от задувающего его ветра, соответствуют в глазу тонкие пленки, покрывающие собой частью огненное, частью влажное содер жимое глазной полости. Здесь выступает принцип, по всей вероятности опирающийся на аналогию из области чувства осязания и сопротивления и утверждающий, что подобное по знается подобным. Соответственно этому, огненные составные части глаза служат для познания внешнего огня, водяные же — для познания воды, причем эти две стихии являются как бы типами светлого и темного. Акт восприятия происходит таким образом, что при приближении исходящих от тел огненных или водяных истечений им навстречу выступают из воронко образных глазных пор соответственные огненные или водяные частицы. Это выступление обусловливается взаимным притя жением всего однородного; происходящие же вне глаза, но, вероятно, на самой его поверхности, касания частиц, извне проникающих в поры, и тех, которые выступают изнутри, и порождают собой восприятие. Таким образом, акт зрения рас сматривается как некое ощупывание светлого светлым и темного темным. Поэтому, в зависимости от того, которой из этих двух стихий обладает глаз различных пород животных и различных индивидуумов в меньшем, т. е. недостаточном количестве, — в зависимости от этого оказывается он более приспособленным воспринимать цветовые впечатления и, следовательно, лучше видеть при дневном свете или же в сумерках. Как ни грубо и
* Таковое «признание», как известно, возводят к философскому прин- ^ п у , опираясь на тезис Парменида «одно и то же — мышление и то, о Чем мысль». (Прим, ред.)
** См. прим, и доб. Т. Гомперца.