Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1

170 Т. Г ом перц . Г реч ески е м ы сл и т ел и

процесс, и будущее могло быть выведено из прошлого; потреб­ ность в этом понимании должна была мощно способствовать росту нового верования, если она и не всецело породила его. Однако судьба этих двух разветвлений одного и того же учения и до наших дней весьма различна. Мы все верим в то, что из ничего не возникает нечто и что нечто не переходит в ничто: противоречащая этому видимость оказывалась обман­ чивой в бесчисленных случаях — и притом чаще всего в тех областях, где наше знание установлено всего прочнее, — и таким образом данное учение ни разу не было поколеблено возражением, сколько-нибудь заслуживающим доверия. Ут­

дения мы не можем принять ни от Парменида, ни от много­ численных его последователей-априористов. Мнимая логичес­ кая необходимость этого утверждения призрачна. В одно по­ нятие — в данном случае в понятие «бытия» — собраны были различные признаки, которые затем так тесно срослись между собой и с облекающей их словесной оправой, что это искус­ ственное порождение действительно стало производить впечат­ ление естественного (если не сверхъестественного) порождения. Сначала вечное постоянство было названо «сущим», а затем нам было ясно доказано, что такое «сущее» не может ни возникнуть, ни исчезнуть, ибо иначе оно не было бы «сущим». Впрочем, это только попутное замечание. Второй из этих тесно сросшихся постулатов еще доныне составляет почти исключи­ тельно достояние строго научных умов. Он противоречит оче­ видности значительно больше, чем его старший собрат, и до сих пор еще является скорее руководящей нитью исследования, чем его уже достигнутым и эмпирически подтвержденным результатом. В духе современной науки этот постулат может быть вкратце выражен следующим образом. Во всяком процессе природы есть как бы некий центральный ствол его, из коего бегут многочисленные разветвления. Этот центральный ствол в конечном счете сам является суммой движений. Носителей этих движений или перемещений в пространстве мы можем с некоторым вероятием назвать бескачественными тельцами. Разветвления или излучения их суть те чувственные образы, которые порождают видимость качественного изменения. Воз­ душная волна — и соответствующее ей звуковое впечатление,

различает целостное, освобожденное от телесного содержания пространство от заключенных в самих телах и разделяющих еГО частицы промежуточных пространств, — и в равной сте­ пени включает в себя оба эти понятия. Не без некоторого вероятия можно предположить, что эта теория, по-видимому, особенно плодотворная для объяснения явлений движения, возникла там, где в то время мысль была направлена главным образом на разрешение проблемы механики, т. е. в кругу пифагорейцев.* Пармениду же, для которого признание пус­ тоты заключало в себе как бы признание существования не­ сущего и который поэтому был вынужден оспаривать идею пустого пространства, — ему, в силу этого, и сам факт дви­ жения мог показаться необъяснимым и, следовательно, невоз­ можным. Таким образом, на наших глазах постепенно слага­ ется Парменидова картина мира — или, может быть, вернее было бы сказать — разлагается? Ибо много ли остается от мира, одна лишь протяженность и пространственная запол­ ненность которого не отрицается, после отпадения как всего многоразличия вещей и их состояний, о которых оповещают нас чувства, так и всех перемещений в пространстве? Ничего, кроме совершенно однородной, чуждой каких-либо признаков массы, глыбы вещества,** — и притом глыбы, лишенной вся­ кой формы и всяких граней, — принуждены были бы мы добавить, не будь наш метафизик в то же время эллином, одаренным пластическим чувством, поэтом и учеником Пифа­ гора. По нашему разумению, лишь благодаря слиянию этих трех свойств вместо безграничной и бесформенной протяжен­ ности выступило нечто ограниченное и обладающее прекрасной формой уже знакомой нам «закругленной, совершенной сфе­ ры», ибо нет сомнения, что из предпосылок самой системы скорее можно было бы ожидать бесконечного, чем конечного протяжения Парменидова пространственного существа. Всякая граница есть ограничение; как же может единое истинно сущее, все в себе включающее, не терпящее ничего (даже самое «ни­ что») вне себя, как может оно вместе с тем быть конечным

*См. прим, и доб. Т. Гомперца.

**Ср. тезис Л. Вингенштейна: «Созерцание мира с точки зрения вечности — это созерцание его как целого — ограниченного целого* (Логико-философский трактат 6.45). (Прим, ред.)

и ограниченным? Если бы учение Парменида представляло в этом отношении пробел, то на основании вышеприведенных умозаключений его можно было бы легко восполнить, и это восполнение могло бы претендовать на высшую степень внут­ ренней вероятности. Однако такого пробела нет, и элеец в совершенно определенных выражениях рисует нечто противо­ положное всему ожидаемому. Обоснование этой части его док­ трины утеряно или непоправимо искажено, вследствие чего мы не можем знать, как он логически обосновывал ее, хотя угадываем ее психологическое объяснение. Часть этого объяс­ нения уже приведена нами выше. Образный ум поэтически одаренного эллина восстал против следствий, которые, каза­ лось, с неизбежностью вытекали из его собственных предпо­ сылок. К этому присоединяется то обстоятельство, что в пи­ фагорейской таблице противоположностей неограниченное сто­ яло в ряду несовершенного. Далее, как эта мысль ни забавна, но мы должны признать, что заклятый враг обмана чувств сам стал здесь, по-видимому, жертвой грубого оптического обмана — ибо трудно допустить, чтобы мнимая небесная сфера, сводом осеняющая землю, не была связана в его представлении с шарообразной формой единого сущего. Наконец, еще один вопрос надлежит нам разрешить. Неужели мировое существо Парменида было только веществом телесным и протяженным? Как мог его творец, выше всего ставивший строгость мысли, отнести мышление и сознание всецело к области призрачной видимости?

Это кажется совершенно невероятным. Все побуждает нас скорее принять, что единое реальное было для него одновре­ менно протяженным и мыслящим, что мышление и протяжен­ ность в его глазах были — выражаясь терминами Спинозы — как бы двумя атрибутами единой субстанции. Правда, что ни одно из сохранившихся мест его философской поэмы не ука­ зывает на такое положение вещей. Ибо два следующие его изречения, допускающие подобное толкование: «ибо одно и то же есть мышление и бытие» и «одно и то же есть мысль и то, о чем она мыслит» — требуют, в связи с контекстом, иного изъяснения. Они несомненно утверждают лишь то, что истинно сущее есть единственный объект мышления, что мысль никогда не может быть обращена на не-сущее. Однако за недостатком прямых показаний и неоспоримых свидетельств решающее ело-

не препятствовало ему и во времени, и в пространстве высту­ пать за пределы данной точки. Когда он трактует о начале человеческого рода, о происхождении Земли или о фазах жизни вселенной, то он говорит лишь о том, что такие-то феномены представились бы взору его и ему подобных существ, если бы они тогда и там-то уже жили. Кантова «Всеобщая история и теория неба», правда, предшествовала его «Критике чистого разума», но она так же могла бы появиться и после нее. Убеждение в том, что лишь «вещь в себе» обладает объективной реальностью, так же мало могло бы помешать кенигсбергскому мыслителю вывести солнечную систему из первичной туман­ ности, как учение о сущем элейского мыслителя — стать на пути его космогонического опыта. На эту точку зрения и встал Парменид, замыслив вторую часть своей философской поэмы; или, вернее, он сознательно принял бы ее, если б затронутые здесь различения (объективного и субъективного, абсолютного и относительного) были ясно и последовательно продуманы им, привычны ему и закреплены в его сознании соответствен­ ной терминологией. Что этого не было на самом деле, на это указывает его способ выражения, и прежде всего то греческое слово (doxa), которое мы принуждены передавать словом «мне­ ние», но которое в действительности отливает разнообразными оттенками понятий; оно означает как чувственное восприятие

рить о субъективной и относительной истине, и с твердой уверенностью оперировать этим понятием мешали элейцу свой­ ственные его эпохе приемы мысли и речи. То, что он излагает, «суть мнения смертных», — и притом, конечно, не только чужие, но и его собственные мнения, — поскольку они не опираются на незыблемые основы мнимой логической необхо­ димости. Развивая их, он вместе с тем указывает на «обман­ чивую основу» своего изложения и, называя эту часть своего учения лишь «вероятной» и допустимой в противоположность «истинной силе убеждения», заключающейся в разумном, ос­ нованном на понятиях познания, предостерегает читателя от слишком большого доверия ему. Однако обе части философской поэмы Парменида внушены ему божеством, как он говорит об

этом в своем вдохновенном посвящении. Поэтому не следует думать, что вторая часть ее, заключающая в себе многие из его характернейших положений, воспринятых и, частью, вы­ соко ценимых во всем древнем мире, должна была являть со­ бой только мрачный фон для яркого сияния «учения исти­ ны». Кроме того, он, по-видимому, желал обнаружить все обилие своих знаний, придав им такую форму, — недаром он говорит о том, что «никто из смертных» не должен «превзой­ ти в знаниях» читателя его труда; наконец, ему предоставля­ ется тут случай удовлетворить свою потребность и свое ду­ шевное влечение смягчить резкую противоположность сво­ их взглядов общераспространенным мнениям своих соотечест­ венников. Ибо он становится здесь не только на почву фено­ менов, но и на почву народных верований, несколько видоиз­ мененных под влиянием орфизма,* и вводит в круг своего изложения божества — «.превыше всех царящую богиню», пре­ стол которой высится в «средоточии вселенной», и «перво­ зданного Эроса», — причем остается невыясненным, в какой мере боги эти являются лишь персонификацией природных сил. Вряд ли было бы заблуждением предположить, кроме того, в душе поэта-философа болезненный внутренний разлад, подобный тому, который в недавнее время сказался в появ­ лении наряду с «Учением об атомах» Фехнера его «Дневных

иночных дум».**

Всвоем учении о происхождении мира Парменид исходит из двух первичных веществ, необычайно напоминающих пер­ вые выделения из первосущности Анаксимандра: с одной сто­ роны — начало тонкое, светлое, легкое, с другой — плотное, темное и тяжелое. Только из взаимодействия этих двух начал, которые он называет, между прочим, просто светом и тьмой, может он объяснить возникновение вселенной. Допущение лишь одного первовещества и выведение всех явлений из него

без помощи второго решительно осуждается им, и это осуж-

*См. прим, и доб. Т. Гомперца.

**Густав Теодор Фехнер (1801—1887) — немецкий философ, после­ дователь Шеллинга и Окена, представитель эмпирического идеализма. Согласно его учению, весь мировой процесс имеет по существу одну природу и лишь в сознании человека распадается на два порядка: мате­ риальный и духовный. (Прим, ред.)

дение падает на доктрины Фалеса, Анаксимена и, разумеется, более всего, его главного философского противника — Герак­ лита. В недошедших до нас стихах описывалось возникновение «земли, солнца, месяца, светящего заемным светом, вездесу­ щего эфира, небесного млека, горнего Олимпа (уже известного нам) и горячей силы звезд». С полной достоверностью можно приписать ему представление о земле как о шарообразном теле; через его посредство это представление впервые проникло в литературу, причем он, в согласии со старшими пифагорей­ цами, еще не оспаривал центрального положения земли во вселенной.* Затем ему принадлежит основание учения о раз­ личных зонах земли, которое он, однако, — вероятно, вслед­ ствие ложных аналогий с небесными зонами, перенесенными им на центральную в мироздании Землю, — направил по не­ верному пути, значительно преувеличив размеры земных об­ ластей, неудобных для жизни вследствие их жаркого климата. Различные небесные сферы, называемые им «венцами», по его учению, концентрическими кругами обнимают друг друга и состоят частью из «беспримесного огня», частью из смешения его с темным или земным веществом. В его исследовании природы сказывается зависимость как от пифагорейского, так

иот Анаксимандрова учения. Мы уже имели случай подметить влияние «таблицы противоположностей»; еще яснее оно ска­ зывается в его теории происхождения, которая связывает пол эмбриона с местом его образования, так что противоположение «мужского» —«женскому» отождествляется с противоположе­ нием «правого» —«левому». В той же теории выступает харак­ терная для пифагорейски, следовательно, математически на­ строенного мыслителя тенденция выводить качественные раз­ личия из количественных. Так, из числового отношения, в котором находится предполагаемое им (как уже ранее его Алкмеоном) женское вещество к мужскому, выводится объяс­ нение характерных особенностей и, главным образом, половых склонностей. То же направление сказывается в стремлении сводить как интеллектуальное разнообразие индивидуумов, так

иих сменяющиеся душевные состояния к различию в коли­ чественном соотношении двух первооснов, образующих их тела. С тем же складом мышления встретимся мы вскоре у Эмпе­

*См. прим, и доб. Т. Гомперца.