Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1
.pdfЧасть первая. Глава первая. Древнеионийские натурфилософы 69
ительные ощущения (это сопоставление было тогда естест- И вно). порождаются частицами вещества, неустанно истекаю- ®е я от всех предметов. Как бы то ни было, но в этом суждении Появился взгляд на природу, изумительным образом предвоспр1^ак)ЩИЙ учение современной физики. Совпадение это так велико, что краткая передача этого учения почти дословно повторяет собой выражения, в которых древние излагали док-
иНу Гераклита. «Иные утверждают, — говорит Аристотель, несомненно разумея при этом эфесского мудреца и его ученикоВ> _что неверен взгляд, будто одни вещи движутся, другие jue __ нет, но что все они и во всякое время движутся, хотя бы это движение и ускользало от нашего восприятия*. — «Со временная наука, — заявляет философ-естествоиспытатель на ших дней, — считает незыблемым то положение, что все час тицы вещества непрестанно находятся в движении... хотя бы это движение и ускользало от нашего восприятия».* Теперь припомним, что Гераклит писал в эпоху, столь же чуждую нашему учению о теплоте, как и нашей оптике и акустике, столь же далекую от теории воздушных и эфирных волн, как и от того положения, что в основе всякого ощущения тепла лежит движение молекул даже и в твердых телах; в эпоху, не подозревавшую о природе химических и клеточных процессов и, наконец, в эпоху, не владевшую еще микроскопом, который открывает нашему изумленному взгляду движение и там, где невооруженный глаз видит лишь косный покой, с необоримой силой внушая нам мысль о том, что царство движения про стирается несравнимо дальше, чем все наши восприятия его! Припомнив все это, мы не можем не проникнуться уважением к гениальной прозорливости эфесского мыслителя, и всего более нас изумит, вероятно, то, что это мощное прозрение не оказало заметного влияния на дальнейшие исследования природы. Ра зочарование, постигающее нас при этом, не должно, однако, Умалить славы Гераклита. Признанием того, что существуют иевидимые движения, была пробита первая брешь в стене, заграждавшей путь к проникновению в тайны природы; но для того, чтоб это воззрение стало воистину плодотворным и богатым последствиями, должна была явиться другая руководящая идея,
■е- Допущение не только невидимых, но кроме того и нераз
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
1
70 Т. Гомперц. Греческие мыслители
рушимых и неизменных частиц, из которых слагаются все тел9
и которые сохраняют свою целость при всех видоизменениях масс: — должен был быть совершен великий духовный подвиг атомистов. Сам же Гераклит, по поэтическому складу своему не призванный прорубать пути или способствовать механичес кому объяснению природы, извлек из этого основоположения другие последствия, предназначенные внести свет в иные области человеческого познания.
Изменению свойств во временном следовании в точности соответствует такая же изменчивость их в одновременном сосуществовании. Внимательному взгляду раскрывается и здесь многообразие, по-видимому, грозящее нарушить единство вещей и их свойств. Всякая вещь являет различным воспринимающим субъектам различные, подчас противоположные, обличил. «Морская вода есть чистейшее и вместе отвратительнейшее; рыбам она питательна и благотворна, людям же невкусна и вредна». Всякому, знакомому с фрагментами сочинения Герак лита, ясно, что в этом положении запечатлено не случайное, единичное наблюдение, — здесь впервые возвещается учение об
w |
9Q |
доведенное им с не |
о т н о с и т е л ь н о с т и в с е х с в о й с т в, |
|
умолимой последовательностью, свойственной его мышлению, до крайнего вывода в следующем положении: «Добро и зло — едино». Это напомнит нам его парадоксальное выражение: «мы существуем и — не существуем».* И действительно, учение о текучести всего, с одной стороны, и об относительности — с другой, приводит к одному и тому же выводу: и последовательно сменяющиеся состояния вещей, и их сосуществующие во вре мени свойства — как те, так и другие, глубоко различаются между собой, а порой и совершенно противоречат одни другим. Определенности и постоянства бытия как бы и не существует для эфесского мыслителя — он рассыпает утверждения, звуча щие вызовом здравому смыслу, он забывает или умышленно отбрасывает ограничения, которые одни только и придают ра зумный, приемлемый характер подобным утверждениям. В о д ном с м ы с л е поток остается все тем же, в другом — он из
меняется, |
в о д н о м о т н о ш е н и и |
А всегда |
есть |
«добро», в |
||
другом — «зло». Эфесскому |
мудрецу |
до |
этого |
дела |
нет — не |
|
опытность |
его логического |
мышления |
на руку его гордыне |
|||
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
Цастпь первая. Глава первая. Древнеионийские натурфилософы 71
лителя: чем удивительнее добытые им выводы, тем милее его страсти к парадоксам, его склонности к темным, за- ° „очным речениям и презрению к плоским, общедоступным
Гд£инам. Отныне ему кажется незыблемой истиной, что про- “ивоноложности не только не исключают, но скорей взаимно обусловливают друг друга, что они даже тождественны между ообой; в его глазах это становится основным законом, управ ляющим жизнью природы и духа. Следует ли ему ставить это в укор? Вовсе нет. Бесконечно важно и трудно открыть непри знанные и никем не подмеченные истины, в особенности те, которые по природе своей остаются неприметными и непри знанными. Преувеличения, до которых доходят первые глаша таи их, понятны и простительны и, в конце концов, скорее благотворны, чем вредны. Ибо логическая проверка не заставит себя ждать; рано или поздно садовые ножницы срежут все прихотливые и пышные-побеги мысли. Между тем та безус ловность и чрезмерность, с которой возвещены были эти труд ноуловимые истины, сообщает им яркость и выразительность, оберегающие их от опасности быть снова забытыми. И, прежде всего, парадоксальная острота их глубоко врезается в мысль их глашатая, становясь его неразлучным и вечно живым до стоянием. Так, «умозрительные» сатурналии * Гераклита пред ставляются нам источником того ценного вклада, который он внес в сокровищницу человеческой мысли и знания. Ибо во истину я не знал бы, с чего начать и чем кончить, если бы задумал исчерпывающим образом осветить все неизмеримое значение основных истин, заключающихся в этих преувеличе ниях. Правильное учение о чувственном восприятии, основанное на признании важности субъективного фактора, есть вывод из релятивизма; как цветок в семени, в Гераклитовом учении об относительности всех определений заключалась мысль о том, что один и тот же объект внешнего мира различно воздействует на различные индивидуумы, или на различные органы, или даже состояния одного и того же индивидуума — мысль, ко торая вскоре должна была проникнуть собою греческую фило софию и уберечь ее от беспочвенного и неразумного скептициз-
Во время праздника Сатурналий (17 декабря) в Древнем Риме господа слуги менялись своими обязанностями. В данном случае это сравнение ДЧвркивает парадоксальный характер идей Гераклита. (Прим, ред.)
72 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
ма. В том же релятивизме заложена была и другая, еще более глубокая и плодотворная идея о том, что взгляды, законы ц учреждения, уместные и благотворные на одной ступени чело, веческого развития — на другой становятся неудовлетворитель. ны или гибельны. «Мудрость становится неразумием, благо обращается в бедствие» по той самой причине, что одно и то же явление в различные эпохи и в соединении с различными факторами вызывает различные, подчас противоположные дей ствия. Релятивизм всегда был мощной силой, подрывавшей тупую косность и консерватизм во всех областях — как в государственной и общественной жизни, так и в морали и во вкусах, и лишь там, где мы доныне замечаем полное отсутствие его, возглас: «так всегда было» считается удовлетворительным ответом на все нападки на существующий порядок. Однако это учение содействовало не только движению вперед во всех на званных областях, но вместе с тем и сохранению всего, достой ного сохранения, ибо оно лишь одно способно исчерпывающим образом объяснить и оправдать изменчивость, превратность и противоречивость в том, что ныне и здесь, и некогда и в ином месте признавалось за правое. Ибо там, где его нет, всякое фактическое изменение существующих установлений, даже то простое наблюдение, что не везде и не всегда действуют одни и те же нормы, вызывает глубокое и неисцелимое сомнение в правомерности всяких установлений вообще. Осмыслить фак тическое многообразие форм жизни, гибкость человеческой при роды и все разнообразие обликов, принимаемых ею в разных странах и в разные времена, может лишь такое миросозерцание, которое умеет приноровиться к этой изменчивости Протея * и не видит единственного блага в косной недвижимости, а во всяком процессе изменения — одну только игру произвола и случая.
И наконец — учение о с о с у щ е с т в о в а н и и п р о т и в о п о л о ж н о с т е й . * * Наш поэт-мыслитель не может пресытиться, излагая и иллюстрируя его. «Несогласное находится в согласии с собой», «невидимая гармония (т. е. рожденная противопо ложностями) лучше видимой», болезнь «соделала желанным
* Морское божество в греческой мифологии, было наделено способ ностью принимать облик различных существ. (Прим, ред.)
** См. прим, и доб. Т. Гомперца.
Часть первая. Глава первая. Древнеионийские натурфилософы 73
повье, голод — насыщение, усталость — покой». То в крат- ZLx. прор°ческих речениях, то со всей ясностью и полнотой
*е>авивает он учение о том, что закон |
контрастов правит при- |
1 ллой так же, как и жизнью людей, |
«которым худо было бы, |
если б они имели все то, чего желают», т. е. если бы все
„оотивоположности разрешались в пустом созвучии. Он сурово «коряет Гомера в том, что тот хотел бы истребить все «бедствия ядаэни» и «изгнать раздор из мира богов и людей», и этим способствовал «гибели мира». Воистину неисчерпаемы все те додкования этих прорицаний, которые допускаются и даже как fyl внушаются ими самими. Понятие полярности в сфере при родных сил; смена — как непременное условие возникновения ощущений вообще, и в особенности — ощущений удовольствия; здо как начало, обратное добру и потому обусловливающее его; необходимость соревнования и того, что теперь называют борь бой за существование, для. развития и повышения человеческих (Яд; антагонизм общественных элементов как условие процве тания государства и общества — все эти идеи, как и многие другие, частью смутно намечены, частью доведены до полной ясности в приведенных выше основных изречениях. Взор нашего мудреца вечно кочует из неодушевленного мира в одухотворен ный, и обратно. Впрочем, это выражение неточно: этого раз деления как бы вовсе и не существует для того, кто вселенную мыслит как вечно живой огонь, тогда как в носительнице жизни — душе — и в самом божестве видит не что иное, как тот же огонь.*
Всего труднее кажется нам приписать древнему натурфило софу вышеприведенное последнее социологическое суждение; однако как раз в этом отношении определенность одного из его афоризмов не допускает иного толкования. Войну называет он «отцом и царем» всех вещей или существ. Если бы отрывок, дошедший до нас, на этом обрывался, никому не пришло бы ** Ум приписывать ему какое-либо иное, кроме чисто физи ческого и космологического значения. Взору великого эфесца всюду раскрывается игра противоположных сил и свойств, вза- а**но обусловливающих и возбуждающих друг друга; закон яолярности как бы обнимает собой вселенскую жизнь, и все
* См., напр., frg. 12 ДК, или 40 по изд. А. В. Лебедева (Фрагменты...
• 209). (Прим, ред.)
74 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
остальные законы заключены в нем. В безбурном покое все ослабевает, цепенеет и гибнет: «кикеон (род браги) разлагаете^ и дает осадок, если его не встряхивать». В основе неустанного рождающего и сохраняющего жизнь движения лежит начало борьбы и раздора; его-то, как зачинателя всего, устроителя ц хранителя, именует он здесь «отцом и царем». И на этом толковании можно было останавливаться раньше — но не те перь, когда благодаря счастливой находке,* имевшей место лет сорок назад, в наши руки попало следующее продолжение этого фрагмента: «и одних она (война) сделала богами, других —. людьми, одних — рабами, других — свободными». Рабы суть военнопленные и их потомство, а покорители и властители их суть свободные. Таким образом, война — в этом, несомненно, заключается мысль Гераклита — посредством искуса и испы тания сил отделила достойных от недостойных, образовала го сударство и расчленила общество. Он восхваляет ее за то, что она осуществила это разделение ценностей, и сколь великое значение приписывает он этому разделению — можно судить по тому, что отношение раба к свободному он приравнивает к отношению человека к богу. И это разделение также произведено войной: как свободный вознесен над рабом, так — ставший богом над простым смертным. Ибо наряду с множеством низких душ, которых поглощает преисподняя (и которым там, в царстве влажного и пасмурного, чувство обоняния заменяет собой выс шие способы познавания), Гераклит признает существование предызбранных духов, которые из земной жизни переходят к бытию богов. Он видит целую лестницу существ, отличных друг от друга по славе, как и по ценности, достоинству и доблести.** Иерархию слав объясняет он градацией ценностей, спрашивая же себя о причинах этой последней, находит их в столкновении сил, которое проявляется в войне, — то в бук вальном ее смысле, то в более или менее метафорическом. Этот последний оттенок необходимо допустить как соединяющее зве но между космологическим и социологическим истолкованием этого тезиса. Однако не следует придавать метафоре преобла дающего значения, ибо это обезличило бы мысль Гераклита.
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
**См. прим, и доб. Т. Гомперца. См. также: fv. 98 и 63 ДК, или 72 и 73 по изд. А. И. Лебедева (Фрагменты..., с. 234—235). (Прим, ред-)
Часть первая. Глава первая. Древнеионийские натурфилософы 75
ценность его ионийских соплеменников, которым уж Ксе- ^ьан ставил в вину их развращающую роскошь, беспечное яОЧ^0дуцхие его сограждан, на которое сетует Каллин,* тяжелые Айлствия, постигшие его родину, по-видимому, безгранично по- 1сили в его глазах ценность воинских доблестей. «Павших в ggjg _восклицает он, — славят боги и люди, и чем страшнее
’ть |
Тем громче хвала». Но мыслителю, сила которого за- |
СМе г* ’ |
_ |
^отчается в гениальных обобщениях, и горчайшие опыты слу
жат лмттть толчком к дальнейшему движению по пути его мысли. Конечной же целью ее в данном случае, несомненно, Qjjnn не больше и не меньше, как всеобъемлющая идея о том, что сопротивление и противоборство суть основные условия сохранения и дальнейшего совершенствования человеческой
силы.
Как ни обильны и ни глубоки отмеченные нами идеи эфес ского мыслителя, самая поражающая мысль его ждет нас еще впереди. Гераклит возвел все частные законы, подмеченные им в жизни природы и человека, к понятию е д и н о й всемирной закономерности. От его взора не ускользнуло господство стро гого, всеобъемлющего, не знающего исключения, миропорядка. Познав и возвестив вселенскую закономерность и безраздельное господство причинности, он отметил этим поворотный пункт в духовном развитии человечества. «Солнце не преступит своей меры; когда б оно это совершило — его настигли бы Эринии, блюстительницы Справедливости». «Как государство опирается на закон, так, даже строже того, должно всякой разумной речи опираться на всеобщее и всему присущее; ибо все человеческие законы питаются единым божественным». «Хотя этот Логос (ЭТОТ основной закон) и пребывает вечно неизменным, однако
людям он неведом ни до того, как они его услышат, ни тогда, кргда они его услышат впервые».** Если мы зададимся вопрокаким образом Гераклит поднялся до этой вершины позвания, то прежде всего должны признать, что в этом он явился выразителем стремлений своего века. Объяснение мира, основвнное на произвольном, случайном вмешательстве сверхпри- Р°ДНых существ, более не соответствовало ни усиливающемуся
* Каллин Эфесский (ок. 675 г. до н. э.) — древнейший из известных П^ческих лириков. (Прим, ред.)
** См. прим, и доб. Т. Гомперца.
76 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
духу исследования природы, ни повышенным нравственны^ требованиям его эпохи. Как многочисленные попытки вывести пестрое многообразие мира из начала е д и н о г о вещества, так и возраставшее значение верховного божества неба, сопроводи, давшееся высветлением его нравственного облика, равно сви детельствуют об укреплении веры в однородность вселенной и в единство мирового строя. Постижению всеобщих законов были открыты все пути, и само это познание должно было постепенно принимать все более строгие формы. Заложена была основа точному исследованию природы — сначала астрономами, а вско ре и математиками-физиками, среди которых первое место при надлежит Пифагору. Знакомство с наблюдениями, выведенными из его акустических опытов, оказало небывалое влияние на умы. Самое неуловимое из явлений — звук — было им как бы уловлено и подведено под ярмо числа и меры; что могло про тивиться власти таких укротителей? Вскоре с юга Италии пронесся клич по всей Элладе: сокровенная природа вещей есть число! Очевидно, что великий эфесец не оставался глух к этим веяниям, как это отчасти признается его исследователями. То значение, которое в его умозрении приобретают понятия гар монии, противоположностей и особенно меры, несомненно сле дует отнести, главным образом, к влиянию Пифагора, а в некоторой степени и к воздействию со стороны Анаксимандра. Если сам он не рожден был точным исследователем — в этом мешала ему его страстность, да и ум его, чуждый трезвым суждениям, слишком склонен был опьяняться символикой и удовлетворяться ею, — то тем более мог он стать герольдом нового миропонимания. В этом отношении — так же, как и в многочисленных несправедливых выходках против истинных творцов науки, — он действительно походит на канцлера Бэ кона,* с которым его не так давно неудачно сравнивали в другом отношении. Но не одна только мощь слова и пласти ческая образность мысли поражают в нем живой силой. Как ни ребячески фальшивы в большинстве случаев его толкования отдельных явлений — например, «пьяница слабее отрока и, идучи, спотыкается, потому что душа его влажна», «сухая
* См. прим, и доб. Т. Гомперца. Фрэнсис Бэкон (1561—1626) — англ, мыслитель, один из родоначальников новоевропейской философии. (Примред.)
Часть первая. Глава первая. Древнеионийские натурфилософы 77
душе есть мудрейшая и достойнейшая», — тем не менее ему в
сшей степени присуща гениальная способность распознавать В дородное под самыми несхожими оболочками. Редко кто умеет ®'равной ему последовательностью мысль, добытую сперва из ограниченной частной области, проследить через все ступени бытия в обоих мирах — духа и природы. Впрочем, как уже было выше замечено, перекинуть мост между природой и духом было для него нетрудной задачей, ибо для него, как и для его Предшественников, между ними вовсе и не существовало про пасти. Кроме того, избранная им первостихия, в свою очередь, облегчала эту задачу. Тому, кто мыслил мир созданным из огня, следовательно, из стихии души, ничто не мешало при менять все обобщения, почерпнутые в различных областях при роды, к душевным процессам и опирающимся на них явлениям общественной и политической жизни. Отсюда проистекает все объемлющая ширина его обобщений, вершиной которых явля ется признание вселенской закономерности, обнимающей все сущее.
Впрочем, была еще особая причина, коренившаяся в его идее о потоке вещей в связи с его столь несовершенным учением о веществе, которая побуждала его стремиться к действитель ному достижению этой вершины и убежденно провозглашать высшей целью познания единый мировой закон, управляющий всеми частными явлениями. Ибо в противном случае ему уг рожало остаться без всякого надежного объекта познания, и тогда обвинение, несправедливо направленное против него Арис тотелем, достигло бы своей цели.* Однако на самом деле этого не случилось. Посреди всей изменчивости отдельных вещей, всех превращений форм вещества, наперекор разрушению, в отмеренные сроки настигающему сам строй космоса, который, однако, снова и снова восстанавливается, — нерушимым и не колебимым пребывает мировой закон, а с ним вместе — мыс лимая одухотворенной и наделенной разумом первостихия (с ко торой он, в качестве мирового разума и всебожества, сливается Н мистически туманной концепции) — единственное, что пре бывает неизменным посреди безначального и бесконечного кру- ^ворота всего сущего. Высший завет разума — постичь миро- ®°и закон или Мировой Разум, а склониться пред ним и при-
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
78 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
общиться к нему есть высшее правило поведения. Своеволие ^ своенравие суть воплощения зла и лжи, которые в основе одно. «Самомнение»* Гераклит сравнивает с одним из ужас, нейших недугов, постигающих человека, с рассматриваемой во всей древности как одержание демонами — эпилепсией; «вы. сокомерие следует заливать, как пожар». «Мудро только одно; признавать разум (или мировой закон), правящий всем во всем», Нелегко, однако, удовлетворять этому требованию, ибо истина противоречит обычному мнению: «природа любит скрываться» и «через свою неправдоподобность ускользает она от познания». Однако именно к этому исследователь должен направить все свои усилия и, исполнившись отвагой мыслителя, вечно быть готовым к неожиданностям: «кто не чает найти — не найдет Нечаянного, ибо трудно выследить и настичь его». «Не должно нам пускаться в легкомысленные догадки относительно высших вещей», произвол не должен руководить нами, ибо «кара по стигнет ковача лжи и лжесвидетеля». Человеческие установле ния прочны лишь до тех пор и в такой мере, поскольку они согласуются с божественным законом, который сам «простира ется так далеко, как хочет, и всему довлеет, и все покоряет». Но в этих пределах пусть господствует человеческий закон, за который «народ должен биться, как за свои стены»; конечно, этот закон не есть произвол многоголовой безрассудной толпы, а уразумение и, подчас, «совет одного человека», которому, ради его высшей мудрости, народ «обязан послушанием».
Влияние, оказанное великим мудрецом на последующие вре мена, было до странности двойственно. Его роль в истории так же двулика, как двулико, по его учению, все сущее. Он стал главой и источником как религиозно-консервативного, так и скептико-революционного направления. Одновременно защи щает он и не защищает (хочется выразиться его собственны ми словами) все существующее, борется и не борется за пере ворот.
Однако центр тяжести его влияния, в соответствии с его индивидуальным укладом, оказался на стороне первого из на званных направлений. В среде стоической школы влияние его создало полюс, обратный радикальным стремлениям кинизма. Из его убеждения в закономерности всего сущего вытек неумо
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.