Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1
.pdfГлава пятая. Орфико-пифагорейское учение о душе |
129 |
jt «престолу безгрешных» и услышать спасительные слова: «Бо гом будешь ты, а не смертным». Эту надпись читаем мы на трех золотых пластинках от III и IV вв. (ср. стр. 85), вложенных
вмогилу и найденных близ древних Фурий, т. е. в местности, обитаемой некогда пифагорейцами. Эти разрозненные строки являются различными редакциями одного общего древнейшего текста. В соединении с некоторыми другими надписями (ча стью — того же века и той же местности, частью — найденными на острове Крите * и относящимися ко времени упадка Рима), указующими душе ее пути в преисподней и точно совпадающими формой и отдельными выражениями, они составляют скудные остатки того, что мы можем назвать орфической «книгой мерт вых» и что, мы надеемся, будет вскоре пополнено новыми находками.
3.Возможно следующее предположение. О «грехопадении» душ равно умалчивают как вышеприведенные сакральные текс ты, так и древнейшие глашатаи орфического учения — поэт Пиндар и философ Эмпедокл.36 Конечно, это могло быть случай ностью. И дошедшие до нас памятники в обоих случаях неполны. Но могло быть и иначе. Этот главный орфический догмат мог с течением времени подвергнуться некоторым изменениям. Весьма вероятно, что к «падению души на землю» лишь впоследствии было добавлено его объяснение как «искупления вины». Если допустить это, то в основу орфической доктрины лягут три следующих элемента: пессимистический взгляд на жизнь, обес ценивающий земное существование и его блага, глубокая вера
вбожественную справедливость, награждающую каждую заслугу
икарающую всякое преступление, и, наконец, убежденность в божественном происхождении и природе души. Мы пока лишь отметим, не вдаваясь в объяснения, это пессимистическое ми ровоззрение, представляющее столь резкий контраст с полнотой
ижизнерадостностью гомеровской эпохи. Начало этого превра щения можно встретить уже у Гесиода; никто не станет спорить против того, что разные слои народа обнаруживают свои чувства
вгомеровском эпосе и здесь, а также и то, что, несомненно, лишь тяжелые испытания в мирной жизни и на войне могли подготовить греческий дух к принятию этого нового сурового
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
130 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
учения. Всякий согласится, что неуклонная вера в справедли вость небесного воздаяния предполагает хотя бы в основе при знание господства законности и справедливости. Пока в госу дарстве и в обществе царило одно лишь личное благожелатель ство, в лучшем случае основанное на личной верности (ср. стр. 30), не было почвы, из которой могло бы произрасти прочное упование. Учение о возмездии, на происхождение которого мы уже указывали (ср. стр. 81—82), будет нам гораздо понятней, если мы вспомним хотя бы Эриний, которые вначале были не чем иным, как исполненными гнева, мстящими за себя душами убиенных.* Подобно тому как в государстве уголовное право произошло из мести частных лиц и семейств, так и в пределах потусторонней кары суд богов заменил собой кровавую месть. Верность этого заключения подтверждают картины загробного мира, изображающие страсти злодея, мучимого душой или мсти тельным духом своей жертвы. Перенесение возмездия в загроб ную жизнь должно было произойти в пессимистически настро енном кругу людей или в мрачные эпохи.** Эсхил, например, более, чем другие греческие писатели исполненный веры в воз мездие, едва бросает взгляд за грани земного существования; победитель Марафона удовлетворяется зрелищем могуществен ного суда богов, свидетелем и сподвижником которого он был. И наконец — для понимания и уяснения божественного проис хождения души следует избегать сбивающих с толку аналогий.
Сущности орфического учения совершенно чуждо представ ление, что душа умершего вкушает среди богов полное блажен ство, вместе с ними непрерывно пирует, бражничает и предается другим чувственным наслаждениям — представление, столь свойственное древнеиндусским и древнегерманским верованиям, а также индейцам, населяющим Центральную Америку, и, ве роятно, фракийцам.*** Также мало свойственно ему заключать о высшей природе души из одних только внутренних пережи ваний, подобно тому как это делают мистики всех стран и времен.
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
**Здесь и далее на след. стр. заметно влияние Ф. Ницше на ут верждения Т. Гомперца о «пессимистических» истоках религиозно
этического учения орфизма («Рождение трагедии из духа музыки» и др )- (Прим, ред.)
*** См. прим, и доб. Т. Гомперца. В древнегреческой религиозной культуре данные представления были связаны с легендами об Островах Блаженных и стране Гипорбореев. (Прим, ред.)
Глава пятая. Орфико-пифагорейское учение о душе |
131 |
Непосредственное общение с божеством, уподобление ему, слияние с ним — вот цели, к которым всегда и повсюду стре мится религиозная мистика. Но насколько едина эта цель, настолько многообразны пути, ведущие к ней. То призывается на помощь глухой звук бубен, нежная мелодия флейты, прон зительный звон тимпанов, то бешеная исступленная вихревая пляска, то погружение в сосредоточенное размышление, гипноз,* вызванный неотрывным созерцанием блестящего пред мета; мы видим, как эти средства доводят до экстаза вакханку, аскета-брахманиста, мусульманского дервиша, буддийского мо наха, освобождают их от тяготы самосознания и возвращают в лоно божества или мирового начала. Когда пронесется буря такой духовной одержимости, вместо этого искусственного воз буждения или оглушения нервов в народе постепенно распро страняется «мистерия» (или «sacramentum»),37 дающая верую щему чувство единения с божеством и освобождающая его на время от тягостных уз личного существования. Вместо возбуж дения и тех действий, посредством которых человек освобож дался от своей человечности и ощущал себя богом — как, на пример, почитателя Вакха и Сабазия, или служителя Ра и Осириса в Египте, — выступают символические ритуалы: вынос священных сосудов, вкушение божественной пищи и питья, символизирующих в то же время половое слияние и тем спо собствующих единению с божеством. Это же послужило источ ником и греческих мистерий: вакхической, элевсинской и др. В этом случае, как и в других, религия остается в стороне от морали. Упраздняя самой природой своей всякую разумность деяния, экстаз вызывает скорей нечто обратное нравственности, и строгая чинная дисциплина всегда представлялась резким контрастом вакхическому безумствованию, не говоря уже о бесчинствах, прикрываемых мистериями не одной только Гре ции. По мере того как растут и развиваются заложенные в семейном начале, как в зерне своем, альтруистические чувства человека, боги, вначале в лучшем случае чуждые нравственного элемента, также возвышаются на степень покровителей и за щитников всего ценного в государстве и обществе, — облагоро женные таким образом объекты поклонения излучают свет, которым наделили их новые идеалы человечества. И мистичес
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
132 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
кие культы |
греческой религии — прежде всего элевсинский |
культ подземных божеств, имевший наибольшее значение, до известной степени поддались влиянию нравственных требо ваний. Преступники, и среди них, вероятно, не только запят навшие себя убийством, исключались из участия в этих слу. жениях, приобщающих к вечному блаженству. У орфиков также было свое тайное служение, но нам известно о нем лишь то, что главный миф этой секты символизировался в этом служении почти в столь же ослепительных и роскошных образах, как и миф Деметры в Элевсине. Более же всего орфическая ветвь греческой религии отличалась от других мистерий резко вы раженным моральным характером, подобный которому мы встречаем только в аполлонийском культе, центром которого были Дельфы. В этом углублении нравственного сознания сле дует видеть источник третьего, значительнейшего и своеобраз нейшего фактора орфического учения о душе.
Для того чтобы облегчить понимание, проведем параллель. 125-я глава египетской «Книги мертвых** содержит в себе отрицательное признание в грехах, представляющее более по дробное изложение того, что мы читаем в немногих сжатых выражениях на вышеупомянутых золотых табличках, найден ных в южной Италии. Здесь, как и там, душа умершего с пафосом называет себя «чистой», и лишь на этой чистоте ос новывает надежду на будущее блаженство. Но в то время как душа орфика кается в совершенных ей «неправедных деяниях» и верит, что именно это очищает ее от них, — душа египтянина перечисляет все зло, которого она не совершала во время своего земного существования. Мало найдется фактов в истории ре лигий и нравов, способных привести нас в такое изумление, как эти древнейшие признания. Хотя в некоторых из них и встречаются уклонения от правил ритуала, но лишь в незна чительной степени. И наряду с обычными в цивилизованном государстве предписаниями гражданской морали, мы встречаем выражения необыденного, часто изумительно тонко развитого морального чувства: «Я не притеснял вдову!.. Я не отнимал детей от груди матери!.. Я не ввергал бедняка в еще большую нищету!.. Я не заставлял работника трудиться сверх положен ных часов!.. Я не был нерадив!.. Я не был ленив!.. Я не наго-
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
Глава пятая. Орфико-пифагорейское учение о душе |
133 |
привал на раба его хозяину!.. Я никого не заставил пролить рдезы!--* Не только о возможных упущениях, но и о положи тельных, добродетельных деяниях узнаем мы из скрытого в этих признаниях нравственного учения. «Повсюду были у меня друзья!» — восклицает умерший. «Я накормил голодного, я дапоил жаждущего, я одел нагого! Я снабдил лодкой путника, которому грозило замедление!» и т. д. И праведная душа, прой дя через многие мытарства, вступает, наконец, в сонм богов. «Моя скверна рассеялась! — восклицает она, ликуя. — Грехи, тяготившие меня, сброшены... Я достигла этой страны Бла женных... Вы, пред которыми я предстала, — обращается она к названным перед тем богам, — вы протягиваете мне руки...
принимаете в свою среду».
Должны ли мы видеть в этом одну лишь аналогию? Случайное ли это сходство или здесь есть преемственная связь? Никто не знает. Но не следует забывать, что развитие орфического учения сопровождало собой начало более тесных сношений Греции с Египтом. И нас не должно удивлять, что эллины, взиравшие с благоговейным страхом на чудеса египетской архитектуры и искусства и считавшие себя и свою юную культуру, — по вы ражению Платона, — «детьми» по сравнению с древностью еги петской цивилизации,* восприняли оттуда и глубочайшие религиозно-нравственные впечатления. Будущие исследования, несомненно, точно разъяснят, как обстояло дело. Нам достаточно того, что этот пример, взятый из Египта, показывает, что глубоко развитое чувство нравственности и вера в божественное проис хождение души и здесь были неразрывно связаны друг с другом. Это и понятно. Та пропасть, которая лежит между высокими требованиями, предъявляемыми человеком с утонченной нрав ственностью своей воле и чувствам, и грубыми инстинктами, так часто заграждающими им путь, естественно должна была пробудить веру в то, что обе части человеческой души разделены бездной и происходят из совершенно разных источников. Этот взгляд, признающий две разнородные, противоречащие друг Другу половины в человеческом существе, благоприятствовал обострению чувства совести и борьбе с инстинктами, враждеб ными добрым и человеколюбивым деяниям. Но вместе с ним, Нак тень, порожденная светом, возникает и раздвоение духа,
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
134 Т. Гомперц. Греческие мыслители
нарушение внутренней гармонии, вражда с природой и ее по требностями, даже невинными и благими. Все это мы встречаем объединенным в этом античном пуританстве и связанным с целым рядом необъяснимых обрядов и грубым толкованием мифов, что часто приводило к несправедливому суждению об этом великом умственном течении.
Источник его станет понятнее для нас, если мы вспомним исторические условия его возникновения. Религиозный кризис является отголоском кризиса социального, одним из следствий борьбы сословий, охватившей седьмой и часть шестого века. И здесь, как всегда, тяжкие страдания привели к молитве. По всей вероятности, люди, пострадавшие от завоеваний или же ставшие жертвой сурового олигархического строя, — первые обратили тоскующий взор к утешениям загробной жизни, ожи дая от богов вознаграждения за понесенную на земле неспра ведливость. Во всяком случае орфическое учение возникло не в высших, а в средних кругах общества. Отвращение к кро вопролитию,* играющее столь значительную роль в этом учении, указывает, что представителями его были люди, равнодушные к военной славе и чуждые военных подвигов. Точно так же «право» и «закон» (Dike и Nomos), занимающие выдающееся место в орфическом пантеоне, обыкновенно призываются на помощь слабыми и угнетенными, а не сильными и могущест венными. Мы можем говорить о с о з н а т е л ь н о м протесте против мировоззрения и идеалов правительствующего класса с не меньшим правом, чем о всем известном восстании против господствующей религии. Это восстание повело к тому, что именно фракийский Дионис, — образ которого сравнительно поздно был усвоен греческой мифологией, — занял такое вы дающееся место в этой религиозной системе. Таким образом,
мистическое зерно нового |
верования составляют не славные |
п о д в и г и , как, например, |
подвиги Геракла, бога избранных, |
а незаслуженные «страсти» народного бога Диониса. Превос ходство сильных притеснителей, которых постигнет впоследст вии месть высшего божества, — бессилие невинно-страждущих, но уповающих на конечное торжество справедливости, — все это отразилось в злых Титанах и беспомощном младенцеДионисе. Разумеется, не это было первоначальным смыслом
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
Глава пятая. Орфико-пифагорейское учение о душе |
135 |
дегенды, которая скорее создалась как объяснение варварского жертвенного обычая оргиастов — разрывания и пожирания жи вых зверей. Но религиозная фантазия, избрав своим материалом легенду» насыщает ее новым содержанием и заставляет ее слу жить новым взглядам. Протест против тех, кто были одновре менно представителями государственной религии и охраните лями отечественных преданий, несомненно, вызывал на тайных собраниях орфиков такое же действие, как среди двора «тира нов». Ведь и те и другие — если наша концепция верна — принадлежали к сословию бесправной буржуазии и закрепо щенных крестьян (ср. стр. 9—10).* Сходство действительно изумляющее. Достаточно вспомнить, что тот самый Клисфен,** который сломил господство аристократии в Сикионе и превратил издревле славные имена знатных дорических родов в бранные прозвища, там же воспретил публичное чтение песен Гомера, лишил чествований народного героя, полубога Адраста,*** и перенес их на Диониса. Мы встречаем также общую космопо литическую черту у этих династий, охотно вступавших в союзы с чужеземными правителями; некоторые члены их — как это было в Коринфе — присваивали себе даже чужестранные, фри гийские и египетские имена (Гордий и Псамметих). Подобным же образом орфики присоединяли к своим отечественным богам не только фракийские, но и финикийские божества (кабиров), и сверх того, как мы пытались доказать, охотно воспринимали египетскую и вавилонскую космогонию (ср. стр. 94). После всего этого мы поймем, что не один только случай привел Ономакрита, основателя орфической секты, в Афины ко двору местного правителя и завоевал ему милостивое покровительство дома Писистрата.
Нам придется еще неоднократно встречаться с путями ор фического учения. Мы узнаем его плодотворное влияние, а также его темные стороны. Мы познакомимся с могущественным
* Здесь, как и в некоторых др. местах данного труда, мы имеем Дело с очень резкой социологизацией исторических реалий со стороны
Т.Гомперца. (Прим, ред.)
**Ок. 600—565 гг. до н. э., тиран г. Сикиона, боровшийся против Привилегий родовой знати. (Прим, ред.)
***Архаический герой Сикиона (Геродот V, 67), которого не следует Путать с одноименным царем Аргоса, возглавившим поход Семерых против Фив (Аполлодор. Библиотека III 6, 1—2 и 8; III 7, 1). (Прим, ред.)
136 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
влиянием, которое оно оказало на Платона, а через него и на дальнейшее время. При этом нам станет ясно, что разлад между телом и душой, психический дуализм, переходит здесь в раскол между божеством и миром, в дуализм в собственном смысле этого слова, тогда как орфическое учение само никогда не развивало эту заложенную в его основных принципах возмож ность и удовлетворялось просветленным пантеизмом, пропове дующим единство универсальной жизни природы. Наконец, благодаря изумительным открытиям позднейшего времени, главным образом благодаря вновь найденному апокалипсису Петра, мы ясно угадываем подземное течение могущественного потока, источники которого еще окутаны тьмой, и видим, как оно, влившись в море древнего христианства, на далекое рас стояние окрашивает собой его воды.
4. Как ни темно еще поныне происхождение орфического учения, нельзя сомневаться в его раннем сплетении с началом пифагорейства. Внутреннюю очевидность дополняют в этом слу чае заслуживающие доверия свидетельства. Авторами древне орфических гимнов * были или люди, известные нам как члены пифагорейских общин, или обитатели тех местностей (в южной Италии и Сицилии), в которых ранее всего распространилось учение Пифагора. Однако же если мы и должны отказаться от проведения определенной грани между ними, во всяком случае в той области, о которой идет речь, мы встречаем немало учений, которые скорее можем признать пифагорейскими, не жели орфическими, отчасти на основании традиции, отчасти — собственных соображений. В то время как орфики заставляли душу между двумя воплощениями пребывать среди мук Аида — более образованные пифагорейцы не могли не задаться вопросом: как случается, что в том самом месте и в то самое мгновение, когда новое существо вступает в мир (будь то миг зачатия, рождения или период времени, лежащий между ними), каждый раз наготове есть душа, которая может войти в тело? В своем ответе они приводят в пример с о л н е ч н ы е п ы л и н к и , те крошечные тельца, всюду окружающие нас, постоянно вдыхае мые нами, но стоящие на грани видимости и потому доступные
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
Глава пятая. Орфико-пифагорейское учение о душе |
137 |
вашему восприятию лишь когда солнечный луч озарил их.* проясание этих чувствительных пылинок, происходящее даже при полной неподвижности воздуха, напоминает непрерывное движение, приписываемое душе, и делает это сравнение убе дительным; да и помимо этого, подобная теория понятна, а с точки зрения ее творцов — даже весьма понятна. Если видеть в душе, как это было свойственно тому времени, не бесплотное существо, а бесконечно тонкую, материальную, незримую или почти незримую частицу — то подобный вопрос и ответ вполне оправданы. Подобно этому и наши естествоиспытатели из того факта, что низшие организмы зарождаются повсюду, где только встречают благоприятные для своего развития условия — сде лали вполне обоснованный вывод, что воздух насыщен микро скопическими незримыми зародышами.
Гораздо меньше сведений, чем об учении о душе, имеем мы о теогонии пифагорейцев; Ничто не указывает на то, чтобы она где-либо шла вразрез с народной религией. Что касается ее мнимой склонности к монотеизму ** или по другим сведе ниям — к известного рода дуализму, соединенному с фантас тическим учением о числах, по которому единица была тож дественна началу добра и божеству, двоица — принципу зла и материи, — то эти показания, насколько они вообще заслужи вают веры, явно относятся к более поздним фазам развития доктрины. Иначе обстоит дело с учением о дыхании мира, сообщающим ему характер живого существа, и о происхождении мира, который возник в одной точке и путем притяжения, оказываемого этой точкой сначала на ближайшие, потом на дальнейшие части безграничного пространства, медленно рос и, наконец, завершился. Однако несравненно значительнее этих представлений, носящих печать младенчества науки, является Другое, столь же древнее учение, о котором мы почерпаем достоверные сведения из одного замечательного выражения ЕвДема.*** Этот ученик Аристотеля, благодаря своим трудам по истории, астрономии и геометрии близко узнавший пифагорей ское учение, произнес однажды следующие слова в речи, по
* См. прим, и доб. Т. Гомперца. Эта философская метафора, объ ясняющая природу души, была характерна и для античного атомизма. (Прим, ред.)
**См. прим, и доб. Т. Гомперца.
***См. прим, и доб. Т. Гомперца.
138 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
священной исследованию понятия времени и его тождества: «Если же верить пифагорейцам... то я когда-нибудь с этой же палочкой в руках буду опять так же беседовать с вами, точно так же, как теперь сидящими передо мной, и так же повторится и все остальное!» Как благодарны должны мы быть этому бесподобному Евдему за то, что у него в пылу речи сорвался этот случайный намек, и как благодарны его ревностным слу шателям, занесшим эти слова в свои школьные тетради и таким образом спасшим их для потомства! Как по волшебству встает перед нашим взором бесподобная картина: на своем мраморном сиденье лукаво усмехающийся учитель, играющий знаком свое го ученого достоинства, и перед ним — длинными рядами си дящие, смущенно и со смехом внемлющие ему ученики. Глубина этого краткого замечания неисчерпаема. И надо добавить, что оно служит к чести пифагорейцев. Многозначительная фраза эта содержит не более и не менее как полное признание вседержащей закономерности; она является заключением, вполне логично вытекающим из этого признания в связи с верой в циклические мировые периоды. Нам уже не раз встречалось это верование (у Анексимандра и Гераклита), и мы вскоре опять встретим его у Эмпедокла и затем у позднейших фило софов. Здесь необходимо остановиться на его происхождении.
Прежде всего, мы должны припомнить основы космогони ческого творчества вообще. Вопрос о начале мира встал в душе человека прежде всего и главным образом под влиянием еже дневного опыта, показывающего нам неустанное возникновение и исчезновение все новых образований, и мысль естественно стремилась перенести свойства частных явлений на общее. В бо лее поздний период эти мысли вызывались тем, что мы называем порядком и закономерностью мироздания, и особенно сущест вованием великих однородных стихий (воздуха, земли, моря), которые не решались признать за первородные сущности. Еще позднее на это влияли изменения земного шара, доступные самому точному исследованию (образование дельт, изменения суши и воды и т. д.). Древнейшие космогонии обыкновенно довольствовались измышлением и изображением начала суще ствующего порядка мироздания, не заботясь о том, что пред шествовало этому началу и сохранится ли навсегда данный порядок. Когда же и эта проблема предстала более развитой мысли, человеку пришлось сделать выбор между абсолютным