Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1

если это не обыкновенная материя, то это и не Божество; хотя он и называется «безграничным и самодержавным», но его могущество проявляется в столь редких, исключительных слу­ чаях, что ему нельзя приписать фактического господства над природой, хотя по существу нельзя его и отрицать. Этот первый толчок произвел «Nus» — это слово мы оставим без перевода, так как всякий перевод, назовем ли мы его «духом», «умом» или «материей мысли», сообщит его сущности чуждый оттенок.* По собственному объяснению Анаксагора это есть «самое тонкое и самое чистое из всех вещей», он «один не смешан ни с чем»; так как будь он смешан с какой-нибудь одной вещью, то он был бы (вспомним все сказанное ранее о несовершенном разъ­ единении вещества) причастен и ко всем остальным, и это смешение мешало бы ему в равной степени влиять на любую вещь, как это происходит теперь при его несмешанном состо­ янии. Если мы теперь, после всего сказанного и после даль­ нейших пояснений, что «Nus» кроме того обладает «всеми знаниями обо всем», о «прошедшем, настоящем и будущем», что ему присуща также «высшая сила», захотим приравнять его к высшему Божеству, то здесь мы снова натолкнемся на другие, противоречащие этому и не менее важные свойства. Анаксагор говорит, что «Nus» присутствует «то в большем, то в меньшем количестве», он называет его делимым и «присущим некоторым вещам» — разумея все живые существа.

Два очень различных стимула действовали одновременно при зарождении этого учения и вместе с тем стояли настороже друг перед другом. Все, что познается в мироздании как порядок и красота, главным образом все, что благодаря искусственному соединению с другими факторами является как бы средством к достижению известной цели, все это наводит на мысль о сознательной правящей силе и о преднамеренном действии. Действительно, аргумент «цели» и до сего времени является самым сильным оружием во власти философского теизма. Но если другие, более поздние мыслители считали призванным к выполнению этой задачи лишь существо, лишенное всякой материальности, то Анаксагор думал, что эта роль может быть выполнена особенного рода флюидом или эфиром: видел же Анаксимен в воздухе, а Гераклит — в огне носителей мирового

* См. прим, и доб. Т. Гомперца.

разума, хотя бы и не преследующего сознательных целей, а девять десятых античных философов видели в индивидуальной «душе» не лишенную материи, но до крайнего предела утон­ ченную и подвижную материальную субстанцию. Однако это учение, в котором впервые выступила телеологическая проблема с тем, чтобы уже больше не отступать, несло в себе серьезную помеху для успешного изучения природы. Но к счастью, порой чрезмерно последовательный мыслитель на сей раз был очень непоследовательным. За этот недостаток последовательности уп­ рекают его как Платон, так и Аристотель,* которые, будучи крайне восхищены введением нового фактора, возмущаются однако тем, что Анаксагор прибегает к нему только в крайних случаях, как к последнему прибежищу. Они обвиняют Анак­ сагора в том, что «Nus» играет у него не большую роль, чем «машинный бог» у драматурга, который только тогда спускает его с небес, заставляя силой разрубать узел драматического действия, когда у него уже не остается других средств, чтобы распутать этот узел. Для объяснений же частных явлений Анак­ сагор прибегает то к «воздушным и эфирным течениям, то к разным другим чудесным явлениям», — одним словом, скорее ко всему другому, чем к своему флюиду, одаренному разумом. Однако же если бы он поступил иначе и производил свои исследования исключительно (как этого требовал Платон) с точки зрения «высшего», если бы он при каждом единичном явлении спрашивал себя не о том, как и при каких условиях оно совершается, но о том, зачем и ради какой цели, тогда он прибавил бы еще несравненно меньше к сокровищнице чело­ веческого знания, чем это было в действительности. Он, однако, избежал этого ложного пути, ложного уже в силу ограничен­ ности нашего поля зрения и вытекающей из нее невозможности познать предначертания мироправящего существа. Он был не только наполовину богословом, но кроме того и вполне закон­ ченным (хотя и очень односторонне одаренным) естествоиспы­ тателем. По крайней мере его современники видели в нем образец ученого и, вероятно, именно потому, что новое бого­ словское учение, если можно так назвать его учение о «Nus», совершенно освободило его от оков древней мифологии. Сами высшие природные сущности представлялись ему уже не бо-

* См. прим, и доб. Т. Гомперца.

214 Т. Гомперц. Греческие мыслители

только ослабла сила вращения и не могла бы их более удержать на обычном пути.

Таким образом, разнообразные наблюдения приводили его постоянно к одной и той же исходной точке, так сказать, к первичной тайне механики. Сила тяготения, о которой у него, в общем, было довольно смутное представление, так как он наряду с ней допускал у некоторых веществ абсолютное отсут­ ствие веса, казалась ему недостаточной для объяснения как распада масс вещества, так и происхождения, прочного сущест­ вования и движения небесных тел и всего небесного свода. Он выводил отсюда присутствие противодействующей тяготению силы, которая развивает как непосредственно, так и главным образом через посредство центробежной силы, которую она вы­ звала к жизни, неисчислимое количество воздействий, необхо­ димых для понимания мирового процесса. Происхождение этой силы в глазах его покрыто непроницаемым мраком. Он сводит его к тому начальному толчку, который также призван дополнить собой действие силы тяготения, как и тот толчок, в котором предшественники Лапласа видели источник центробежной силы.

3. Чисто научный склад ума Анаксагора всего более сказы­ вается в том, что он не отступает, где этого требуют факты, и перед рискованными гипотезами, которые умеет с изумитель­ ным искусством так оформить, что они, подобно лучшим об­ разцам законодательного искусства, одновременно отвечают мас­ се требований. Минимум гипотез должен дать максимум объ­ яснений. В предыдущем мы достаточно выяснили, насколько это ему удалось относительно единственного, якобы сверхъес­ тественного вмешательства, которое он допускал. Этой же самой умственной склонностью порождена замечательная попытка объяснить интеллектуальное превосходство человека (о которой мы поэтому и упомянем здесь). Анаксагор сводит его к при­ сутствию в человеческом организме о д н о г о органа, именно руки, причем он, вероятно, сравнивал ее с соответствующим органом тех существ, которые стоят к нам ближе всех по строению своего тела. Это напоминает нам слова Бенжамина Франклина * о «существе, производящем орудия». Это сужде-

* Бенжамин Франклин (1706—1790) — знаменитый американский писатель, политический деятель и физик, автор теории конденсации элект­ ричества. (Прим, ред.)

вне, подробностей которого мы не знаем, вносит свою долю в цеЛОе — оно выдает то глубоко коренящееся отвращение перед частым допущением специфических различий и необъяснимых в конечном счете фактов, которое, быть может, всего боль­ ше характеризует истинного философа в отличие от лжемыслителя.

Все остальное в астрономии Анаксагора не более как стар­ ческое наследие милетцев. Этого великого человека можно было бы упрекнуть в том пристрастии к ионийским двенадцати го­ родам, которое Геродот так зло бичует, — до такой степени невосприимчив он ни к одному духовному влиянию, не исхо­ дящему из его родины. Он не знал о возвещенной Парменидом шарообразной форме земли или же не хотел ей верить. В ут­ верждении того, что земля плоская, и в своем объяснении ее неподвижного состояния он вполне сходится с Анаксименом. Но мы встречаем здесь одно пока необъяснимое и даже едва ли замеченное затруднение.* Если он действительно считал (как передает Аристотель), что земля наподобие крышки при­ крывает собой центр космоса и покоится как бы на воздушной подушке, причем находящийся под ней воздух не может уйти, то непонятно, каким образом, по его представлению (что под­ тверждается заслуживающими доверия свидетелями), звезды могли двигаться и п од землей? Он полагал, что в древние времена этого не было, так как тогда созвездия обходили землю стороной, т. е., другими словами, никогда не скрывались под горизонтом. Наклонение земной оси, которое, казалось, должно было противоречить столь явно ощущаемой им закономерности, произошло, по его мнению, с течением времени, — по какому поводу, нам неизвестно — а именно после того как возникла органическая жизнь: вероятно, вследствие того, что это необы­ чайное событие как бы требовало иных, чем существующие ныне условия, и его, может быть, легче было привести в связь с вечной весной, чем со сменой времен года. Представления Анаксагора о величине небесных тел еще совершенно младен­ ческие. Объем солнца, по его мнению, превосходит величину Пелопоннеса! Его объяснение солнцеворота немногим лучше: сгущенность воздуха принуждает возвращаться наше светило. А луна, ввиду своей меньшей теплоты, обладает и меньшей

* См. прим, и доб. Т. Гомперца.

силой сопротивления сгущенному воздуху и поэтому должна чаще возвращаться. И все же Анаксагор (если только до нас дошли верные сведения) сделал одно значительное открытие в области астрономии. Он первый установил верную теорию лун­ ных фаз и теорию затмений, причем последнюю он, однако, исказил тем, что видел причину затмений в тени, отбрасываемой не только землей и луной, но также (подобно Анаксимену) и темными небесными телами.* В высшей степени типичной как для его слабых сторон, так и для его положительных качеств мыслителя-исследователя является попытка объяснить массовое скопление звезд в Млечном Пути. По его мнению, это скопление только кажущееся и производит потому такое впечатление, что в этом месте небесного свода свет звезд резко выделяется на фоне земной тени. Он, очевидно, рассуждал при этом следующим образом: дневной свет мешает нам вообще видеть звезды на небе, и только ночью, когда темно, мы их видим; и чем темнее ночь, тем больше звезд будет видно; поэтому совсем не нужно, чтобы количество звезд было наибольшее, следует только, чтобы небо в том месте было темнее всего; для объяснения этого максимума темноты у него, однако, не было другого, кроме приведенного выше обоснования. Правда, эта теория идет враз­ рез с более точными наблюдениями, и мы лишний раз убеж­ даемся, насколько односторонне дедуктивным было мышление Анаксагора и как мало он заботился об оправдании своих гипотез. Млечный Путь имеет наклон к эклиптике, тогда как если бы это объяснение было верно, он должен был бы с ней совпадать; и отчего не наступает лунное затмение всякий раз, как луна вступает в Млечный Путь? Все это, однако, не мешает нам считать это рассуждение очень остроумным и видеть в вопросе, затронутом здесь, не одно только праздное измышление фантазии. Вероятно, Анаксагор, как его к этому побуждало его учение о мировом уме (Nus), в чем мы уже однажды убедились, предъявлял необычайно высокие требования к сим­ метрии космических образований. И в наши дни астрономия по отношению к поразительному явлению Млечного Пути не успокаивается на простом предположении об изначально не-

* См. прим, и доб. Т. Гомперца. Однако все значения такого рода имели место в вавилонской астрономии задолго до греческой науки (См.: Ван-дер-Варден Б. Указ. соч.). (Прим, ред.)

ощущения температуры. (Всякий предмет, например вода, ка­ жется нам тем теплее, чем холоднее рука, которая ее касается.) В остальном он считает показания чувств хотя и несовершен­ ными в отношении силы, но в отношении правдивости своей не оставляющими ничего желать. Из их показаний, по его мнению, слагается вполне правдивая картина внешнего мира. Возникшее на этом основании учение Анаксагора о веществе в достаточной степени знакомо нашим читателям. Не мешает нам, однако, здесь еще раз припомнить его обоснования. Из следующих двух предпосылок: «превращения свойств не суще­ ствует» и «вещи в действительности обладают теми свойствами, о которых свидетельствуют нам наши чувства», принудительно вытекает заключение: «всякое различие чувственных свойств исконно, первично и неистребимо; следовательно, существует не одна или несколько, а бесчисленное множество первовеществ». Или, точнее говоря, остается только различие между «равночастичными» соединениями (гомеомериями) * и нерав­ ночастичными скоплениями, и совершенно исчезает различие между первичными и производными формами вещества. Этими выводами Анаксагор вернулся к наивному воззрению перво­ бытного человека, отрекся от учения о первовеществе своих предшественников и даже, отметим это, сделал шаг назад по сравнению с теми попытками упростить материальный мир, какие были сделаны уже Гомером и которые мы встречаем в Зенд-Авесте, а также в Книге Бытия. Однако аргументы, ле­ жавшие в основе этих учений, с настойчивой силой навязы­ вавшие пытливому человеческому разуму веру во внутреннее родство бесчисленных отдельных тел, не были всем этим по­ колеблены. Два равноценных требования, казалось, стояли враждебно и непримиримо друг против друга; исследование проблемы вещества как бы попало в тупик или село на мель. Одно только нижеследующее рассуждение открыло дальнейший путь. Предпосылки учения о первовеществе были окончательно опровергнуты выведенными из них, как нам теперь известно, в корне ложными и, как об этом могли уже судить современники Анаксагора, совершенно невероятными заключениями. Однако же эти предпосылки могли, не будучи вовсе ложными, быть

* См. прим, и доб. Т. Гомперца. См. также: Рожанский И. Д. Анак­ сагор. М., 1983. С. 47—48. (Прим, ред.)