Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1
.pdfЧасть третья. Глава вторая Физики атомисты |
331 |
кИппом разграничениями между объективно и чисто субъек тивно реальным, между первичными и вторичными свойствами веДей, хотя он относит к области иллюзии то, что составляет центральный пункт атомистического объяснения мира, именно движение: все же тем, что он вообще предпринял такое разде ление, что он отличает существенные свойства своего сущего от несущественных и строго проводит это различие, он, можно сказать, против своей воли оказывает помощь атомистическому объяснению. Отрицающий всякое движение, всякое видоизме нение, всякое бывание и этим отнимающий у естествознания его содержание, «противоестественник» и «неподвижник», он несознательно, без всякого намерения помог естествознанию, которое всецело признает именно видоизменение, бывание и все приводит к механическому движению. Так странно спле таются пути умственного прогресса! Но этим же воздается долж ное заслуге элейского умозрения в непосредственном содействии успеху положительного знания. Более того, кто знает, может быть, Левкипп, стоя перед вышеупомянутой альтернативой, и без участия Парменида взял бы верное направление и сделался бы противником Анаксагора. Впрочем, бесполезно ломать над этим голову. Однако было бы ошибочно, основываясь на других соприкосновениях обоих учений, делать заключения зависимос ти одного от другого. В действительности они соприкасаются между собой именно по той же причине и постольку же, поскольку соприкасаются противоположности. Элейцы рассуж дают следующим образом: без пустоты нет движения; пустоты нет, следовательно, нет и движения. Атомисты говорят напро тив: без пустоты нет движения; движение есть, значит, есть и пустота. Однако как ни резок контраст в заключительных выводах, разве атомист не обязан элейцам первой посылкой и, следовательно, первым толчком к построению по крайней мере этой части их учения? Так утверждали нередко, но по нашему мнению без всякого права, ибо не элейцы могли быть создате лями этой общей обоим учениям предпосылки. Не только Ме лисс трактует уже о пустом пространстве, и даже совсем не так, будто он сам придумал эту гипотезу, только для того чтобы ее оспаривать. Сам Парменид знает и оспаривает предположение пустоты, или не-сущего, таким тоном, который не оставляет сомнения в том, что эта доктрина, и именно в виде вспомогаТельного средства для объяснения явлений природы, была из-
332 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
вестна уже раньше. Поэтому приходится предположить, что в данном случае Левкипп был не под влиянием Парменида, а им обоим предшествовали более ранние мыслители, имена ко торых не сохранились (вероятно, из пифагорейцев, 77 как уже
было замечено [стр. 172, стр. 310]). Решаемся сделать еще один шаг вперед. Не только пустота, но даже аналог атома был уже придуман этими неизвестными. Так, Парменид говорит о чемто — мы можем признать это только пустым пространством —- что, по признанию ревностно оспариваемых им противников, частью занимает определенное пространство, частью «всюду правильно распределено». Другими словами, он знает доктрину, которая принимает не только пространство в целом, лишенное материи, но также и те промежутки пустого пространства, которые пронизывают весь материальный мир. Что, окруженные этими промежутками, как сетью каналов, островки материи (если можно так выразиться) по своему назначению, по меньшей мере, очень близко подходят к атомам Левкиппа, что это пред ставление массы материи, равномерно и повсюду пронизанной отверстиями, едва ли могло быть порождено чем-нибудь другим, кроме желания объяснить универсальный факт, и именно факт движения, — вот выводы, значение которых нам не кажется меньшим оттого, что они до сих пор не были сделаны. Таким образом, здесь наблюдается органический рост идей и непре рывность их развития, которая увеличивает ценность научных трудов, не умаляя, однако, заслуг их творцов.
6 . Спросим теперь себя: в чем состоит главная заслуга Лев
киппа? Которая часть его учения носит в особенности отпечаток его оригинального гения? Пустое пространство не он ввел в
науку, основы учения об атомах были уже до него, правда, только в зачаточном состоянии, он развил их, усовершенствовал и поднял до значения законченной системы. На различие между существенными и несущественными, или (как говорят со времен Локка) между первичными и вторичными свойствами вещей, было уже раньше указано Парменидом. Напротив, что касается попытки Левкиппа связать мир субстанций с миром феноменов, вместо того, чтобы подобно элейцам, отвергнув этот последний как призрак или обман, выбросить его из храма науки, — то в этом он не имеет предшественников. Ему удалось перекинуть мост между двумя мирами, которые раньше смешивали, затем
Часть третья. Глава вторая. Физики-атомисты |
333 |
стали различать, в то же время разорвав между ними связь. Он свел совокупность чувственных свойств вещей к функциям JJX телесных свойств, их величины, формы, распределения, положения, большей или меньшей степени удаления друг от друга, и таким образом, не отрицая и не насилуя природы, дал ей объяснение. — Вот, собственно, в чем сущность великого деда Левкиппа. В этом самая оригинальная и самая неизменная часть его учения, поистине несокрушимая. Может быть, ато мистическая гипотеза уступит когда-нибудь место другой; раз личие первичных и вторичных свойств уже далеко не имеет теперь своего теоретико-познавательного значения. Но попытка привести все качественное разнообразие к различию по вели чине, по форме, по положению и по движению сама по себе способна пережить всевозможные перемены мнений и понима
ний. Сведение всего к а ч |
е с т в е н н о г о к |
к о л и ч е с т в е н н о |
му, или, точнее говоря, |
у с т а н о в л е н и е |
о п р е д е л е н н ы х |
о т н о ш е н и й м е ж д у н и м и — и есть основание всякого точ ного познания природы. В этой попытке заключена, как в зародыше, вся математическая физика. Отсюда начинаются исследования новейших времен. Г а л и л е й , Д е к а р т и Г ю й генс, все пошли одной дорогой. Галилей, например, говорит: «Я не думаю, чтобы для возбуждения в нас ощущений вкуса, запаха, звука нужно было что-нибудь иное, кроме в е л и ч и н ы , формы, м н о ж е с т в а и медленного или быстрого д в и ж е
ния».* |
Гюйгенс предполагает, что все тела состоят из одной |
и той |
же материи, «в которой нет никаких качественных |
отличий..., только различия в величине, в форме и в движении». Такова же и точка зрения Декарта. Всем этим передовым борцам современного естествознания известно — по их собст венному признанию — учение, называемое ими Демокритовым, но которое по справедливости следует приписать Левкиппу. Кстати заметить, что получаемое таким путем проникновение в связь естественных феноменов и приобретаемое отсюда гос подство над природой нисколько не зависит от того миросозер цания, какое мы предпочитаем или к которому могут когданибудь почувствовать склонность наши потомки. Электрическая нампа светит одинаково и агностику, для которого сокровенный
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
334 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
смысл мирового хода темен и составляет на веки непроницаемую тайну. Законы отражения и преломления света те же для последователя механического мировозрения, как и для того, который видит сущность мирового процесса не в материи и ее движении, а в чем-то другом. Каков бы ни был приговор будущего относительно этих основных вопросов человеческого познания, одно никогда не будет поколеблено: то, что движения частиц, будучи элементом, поддающимся количественному оп ределению, представляют ключ, которым раскрыты и впредь будут раскрываемы бесчисленные тайники природы, и Левкипп, давший своим учением в руки человечеству этот ключ, имеет полное право на высшую, непреходящую славу в безусловном смысле.
Рядом с этим не имеет большого значения то обстоятельство, что собственные его попытки подкрепить дарованное им миру учение часто носят печать того априористического метода, ко торый он, вероятно, заимствовал от Зенона. Свою великую гипотезу он обосновал не только на тех опытных данных, которые действительно лежат в ее основе, не только ссылкою на такие, получившие благодаря ей объяснение факты, как движение в пространстве, разрежение и уплотнение, сжатие и увеличение объема, частный случай чего представляет собой рост органических существ; он постарался также придать своим доказательствам такой вид, который закрывал путь его про тивнику; приводил его к противоречию и к абсурду в случае, если последний опровергал новую теорию. Один из его аргу ментов начинается примерно так: «то, что полно, не может ничего более вместить в себя».* Разумеется, нет, можем мы прибавить, так как «быть полным» (в строгом смысле) и «не быть в состоянии ничего вместить в себя» это только два разных выражения одной и той же мысли. Если мы налили в сосуд столько воды, что больше ее он вместить не может, то мы говорим, что сосуд полон; обратно, если мы считаем, что сосуд полон, то под этим мы понимаем не что иное, как то, что он больше ничего не может в себя вместить. Однако сейчас будет видно, для того ли предназначается эта невинная тавтология, чтобы только разъяснить представление «полного», или же нет. «Если бы, — продолжает Левкипп, — полное могло вместить в
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
Часть третья. Глава вторая. Физики-атомисты |
335 |
себя еще что-нибудь и если бы таким образом там, где поме щалось прежде одно тело, могло поместиться два (одинаковых по величине) тела, тогда, значит, там же поместилось бы и какое угодно количество тел, следовательно, м е н ь ш е е в м е с тило бы в с е б я б о л ь ш е е».* Этим положением был сделан решительный козырной ход. В нем, однако, скрыт двойственный смысл, разъяснение которого подрывает все доказательство. Что меньшее может вместить в себя большее как таковое, что, например, в ореховой скорлупе можно спрятать слона, с этим, разумеется, не обязан был соглашаться ни один из противников атомистического учения. Но что объем материи, величиной со слона, можно настолько сжать, что он поместится в скорлупе ореха или яйца, это хотя фактически и неверно, но в этом утверждении нет ничего несообразного или противоречивого. Оно было бы таковым, если предположить, что несжимаемость материи уже признана, другими словами, если предположить доказанным то, что еще требует доказательства. Неправильное заключение достигается вступительной частью доказательства, в которой понятие «полного», являющееся сначала только в эмпирическом смысле, одинаково допускаемом в любой теории, при помощи якобы только объяснительного определения «не могущее больше вместить», приведено к понятию непроницае мого и несжимаемого, а затем и заменено им. Только с помощью такой подмены первая посылка может привести к такому за ключению; иначе само заключение является необоснованным. Еще более уродливым, но гораздо менее невинным образчиком той же категории доказательств является довод, при помощи которого атомисты — и именно сам Левкипп — старались до казать бесчисленность различных форм атомов. «Нет оснований, почему атомы должны иметь ту или другую форму» , 78 — поэ
тому в них должны быть представлены всевозможные формы. Поскольку здесь высказывается ожидание, что существующее в Других областях богатство форм природы не изменит и в этом случае, — здесь есть (как мы уже заметили однажды) заключение по аналогии, которому нельзя отказать в некоторой скромной доле справедливости, как предварительному предпо ложению. Но как аргумент решающего значения он, разумеется, ничтожен. Он предполагает такое проникновение в источники
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
336 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
жизни и такое понимание ее границ, которое для нас, людей, навсегда останется недоступным. В смысле метода это напоми нает употребленное Анаксимандром мнимое доказательство то го, что Земля находится в покое, равно как и упомянутые выше подобные же попытки тех метафизиков-механицистов, которые пытались априорно обосновать закон инерции вместо того, чтобы установить его на эмпирических данных (ср. стр. 53); разница лишь в том, что последние мыслители дали неверное обоснование реальному явлению природы, тогда как здесь сомнителен сам факт, не говоря уже об ошибочности его обоснования. Более склонному к эмпирическим толкованиям Демокриту, вероятно, принадлежит следующая попытка непо средственно подтвердить существование пустого пространства: некоторый объем, наполненный пеплом, может вместить в себя столько же воды (следовало бы сказать: почти столько), как если бы в нем не было вовсе пепла. Это возможно только потому, что пепел содержит много пустого пространства. Нужно ли говорить, что истолкование наблюдаемого сделано неверно. Пористое тело, как пепел, заключает в себе большое количество воздуха, который наливаемая в сосуд вода вытесняет. Конечно, если бы дать такое объяснение Демокриту, он возразил бы, куда же девается воздух, вытесненный водой, если все про странство уже занято непроницаемой материей? И в этой форме аргумент подтверждает не больше и не меньше, чем всякое указание на движение в пространстве, которое, раз непрони цаемость материи уже удостоверена иным способом, делает признание пустого пространства неизбежным.
7. |
Все |
эти промахи вместе и каждый в отдельности таковы, |
|
что не могут |
особенно омрачить памяти наших героев мысли. |
||
Нет никакого сомнения, что д о к а з а н а |
атомистическая тео |
||
рия, |
собственно говоря, никогда не была, |
ни в древности, ни |
|
в новейшее время. Она была, есть и остается не теорией в строгом смысле слова, а гипотезой, конечно, гипотезой огромной жизненной силы и долговечности и беспримерной неистощимой плодотворности, опорным пунктом для физических и химиче ских исследований вплоть до самых последних дней. Так как с ее помощью уже известные факты получают все более удов летворительное объяснение, а вместе с тем открываются новые, то в ней, очевидно, должна заключаться значительная доля
Часть третья. Глава вторая. Физики-атомисты |
337 |
объективной истины; точнее говоря, она д о л ж н а |
на з н а |
ч и т е л ь н о м п р о т я ж е н и и и д т и п а р а л л е л ь н о с о б ъ е к т и в н о й д е й с т в и т е л ь н о с т ь ю . Все же она остается толь ко гипотезой и притом такой, которая в силу своих построений, выходящих далеко за пределы нашей способности восприятия, должна навсегда остаться недоступной для непосредственной Проверки. К о с в е н н о е ж е п о д т в е р ж д е н и е какой-нибудь гипотезы становится достаточным лишь тогда, когда доказано, чхо она не только вполне согласуется с объясняемыми ею явлениями, но что никакая другая гипотеза не может объяснить
их так же |
или |
лучше. Такое, б о л е е |
п о л н о е д о к а з а |
тельство, |
едва |
ли когда-нибудь может |
быть дано в этом |
случае, где дело идет о сокровеннейших явлениях природы, наиболее скрытых от наших чувств, вернее всего, такое дока зательство никогда не может быть дано. Мудрые современники, относясь с величайшим уважением к атомистической гипотезе, в то же время видят в ней не более как предположение, которое достаточно близко к конечной истине, чтобы пользоваться им со значительной пользой и щедро вознаграждаемым успехом, хотя и с молчаливой оговоркой, что гипотеза эта не должна считаться конечной истиной или даже последней доступной для нас истиной. Совершенно иного рода и более серьезную оговорку мы принуждены сделать, если станем на точку зрения теории познания. Гносеолог сомневается, может ли он в пос леднем счете знать о внешнем мире что-нибудь больше, чем то, что ему дает ряд закономерно связанных ощущений; столь важное и полезное в начале познания различие первичных и вторичных свойств теряет для него свое фундаментальное зна чение; самонаблюдение принуждает его свести к ощущениям не только запахи, цветы или звуки, но даже и признаки те лесного и признать, что даже понятие материи лишается своего содержания, коль скоро мы отвлекаемся от воспринимающего субъекта. Но даже для мыслителей, принявших эту точку зреяия, атомистическая теория не потеряла своей высокой цен ности. Они видят в ней «математическую м о д е л ь для изобра жения фактов» и приписывают ей «в физике ту же функцию», Какую имеют «известные математические вспомогательные по нятия».* Впрочем, мы еще остановимся подробнее на этом в
* См. прим, и доб. Т. Гомперца.
338 Т. Гомперц. Греческие мыслители
другом месте. Здесь необходимо было по крайней мере бегло упомянуть об этом только для того, чтобы отметить, что осно вателям атомистики была чужда всякая мысль о возможных сомнениях, связанных с дальнейшим спекулятивным развити ем. И в этом спасение науки, можем мы прибавить, ибо ничто не вредит больше ее развитию, как то, если энергия ее пред ставителей бывает сбита с толку и парализована перспективами отдаленных и высших целей.
Если это наивное, ни одной крупицей теоретико-позна вательного сомнения не омраченное самоограничение телесным миром назвать м а т е р и а л и з м о м , подобно тому как проти воположное ему названо идеализмом, то Левкипп и Демокрит были материалистами. Они были ими еще и в том смысле, что они не предполагали бессмертия «псюхэ», или души-дыхания; они окончательно изгнали само это понятие, которое, как мы видели, уже у Парменида и Эмпедокла играло совершенно незначительную, бесполезную для объяснения фактов роль, и заменили его атомами души. Но они не были материалистами, если под этим словом понимать мыслителей, которые отвергают или оспаривают бытие духовной субстанции по той простой причине, что в то время вообще еще не распространяли понятия субстанции на область духа. 79 И их опять следует назвать
материалистами, как и всех натурфилософов, их предшествен ников и современников, за исключением Анаксагора, так как единственную причину или условие состояний и свойств созна ния они искали в материальном. Их отношение к божественному ничем существенным не отличалось от взглядов большинства их предшественников. Они, как и эти последние, не знали миротворящего божества; отдельных бессмертных богов они признавали не более, чем Эмпедокл. Веру в таких богов и в их могущество Демокрит объяснял страхом, который наводили на первобытного человека гром, молния, солнечные и лунные затмения и другие ужасные явления. Однако он сам, повидимому, признавал божествами созвездия, должно быть, вследствие их огненной природы, как состоящие по его учению из атомов души; о существовании сверхчеловеческих существ, живущих долгой, хотя и не бесконечной жизнью, он думал так же, как Эмпедокл. Хотя в общем и в целом он считал мировой процесс изъятым от их влияния и тем самым избежал необходимости допускать их существование ради чисто научных
Часть третья. Глава вторая. Физики-атомисты |
339 |
требований, все же он не мог решиться отнести к области басен все, что рассказывали о богах и их влиянии на человеческую судьбу. Так, он допускал возникновение, вероятно, путем столкдовения и сцепления атомов, разнообразие которых по числу и по форме давало богатейший материал для таких построений, особых существ, превосходящих по величине и по красоте всё человеческое. Они могли двигаться в воздушном пространстве, а исходящие от них отображения могли проникать в различные органы нашего тела и таким образом или непосредственно, или псе посредственно через наши органы чувств являться нам во сне, говорить нам, возбуждая благотворное или гибельное дей ствие.*
8 . Последние фразы дают нам некоторое представление об
учении Демокрита и его учителя о душе и о в о с п р и я т и и . Эта часть их доктрины была малоплодотворна, хотя Эпикур и его школа не затруднились включить ее в состав своего по строения. По всем этим причинам будем насколько возможно кратки и отложим большую часть до изложения э п и к у р е изма, для знакомства с которым у нас есть более богатые источники, чем сообщения противников, выхватывающих, по добно Феофрасту, отдельные пункты из Демокритова учения о познании с целью подвергнуть их резкой критике.** Носите лями психических функций Демокрит считал наиболее подвиж ные из атомов, как потому, вероятно, что вошедшая в пословицу быстрота мысли («быстрый, как крылья или как мысль», го ворится еще у Гомера) нуждалась в подобном вспомогательном средстве, так и потому, что жизненный процесс, признаваемый продуктом душевной деятельности, отождествляемой с жизнен ной силой, являл собой образ непрерывного изменения. Поэтому психические функции приписывались маленьким, круглым и гладким атомам; на долю дыхания выпадала задача частью Удерживать в теле при помощи воздухотока те частицы, которые стремятся в силу своей подвижности удалиться, частью при влекать к нему новые; прекращение же этого процесса должно было иметь своим последствием окончательное рассеяние этих втомов. Так как атомы души происходили из внешнего мира,
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
**См. прим, и доб. Т. Гомперца.
340 Т. Гомперц. Греческие мыслители
то вполне понятно, что Демокрит, идя здесь по следам Па р . м е н и д а и Э м п е д о к л а , не проводил резкой границы между одушевленным и неодушевленным миром, но допускал между ними только различие в степени. Наблюдая теплоту высших организмов и беспрерывную подвижность, свойственную пла мени, он (в этом случае опять-таки согласно с Г е р а к л и т о м ) отождествил атомы души с атомами огня. 80 Из различных про
цессов в о с п р и я т и я наиболее обстоятельно изложен процесс з р е н и я . Поразительный факт, удивительный и ныне еще для всякого, на кого повседневная привычка не оказала своего притупляющего влияния, что о т д а л е н н ы е предметы пора жают наши зрительные органы, он считал необъяснимым без участия посредствующего агента. Но там, где наша физика говорит об эфире, он думал обойтись воздухом. Роль последнего предполагалась в том, что он принимал от видимых предметов отпечатки — отпечатки в буквальном смысле, такие, какие по лучаются на воске от печати — и передавал их нашему зри тельному аппарату. От самих предметов, по его мнению, отде лялись бесконечно тонкие чешуйки, или пленки, которые в случае непосредственной близости проникали в глаз и делались видимы как изображения в зрачке; в других случаях то же действие производилось через посредство воздуха. Но как бы ни казался воздух необходимым для этой цели, его не считали безусловно способствующим зрительным восприятием; затемня ющему влиянию этой же среды приписывали также и неясность и, наконец, совершенное исчезновение удаленных и самых даль них предметов. Демокрит думал, что если бы не было такого затемнения, то мы могли бы рассмотреть муравья, ползающего по небесному своду. Из этого беглого очерка читатель может видеть, до какой степени великому мыслителю были чужды самые основы оптики, его ввел в заблуждение прием, не без некоторого успеха применявшийся им в других областях, — объяснять действие одного предмета на другой из их непосред ственного соприкосновения друг с другом и из непосредственного механического воздействия (давление и удар). Нельзя умолчать, что именно в связи с этой чертой его основного учения спеку ляции его в области оптики грубы и представляют шаг назад
в сравнении с опытами |
А л к м е о н а |
и |
Э м п е д о к л а . Мы не |
можем сказать, как он |
справился с трудностями, выросшими |
||
из самой его гипотезы. Принял ли |
он |
во внимание, что это |
|