Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1

w

дую обстановку.* Другое упражнение заключалось в сведении к о б щи м ме с т а м . Тут не было надобности подыскивать аргументы в пользу или против какого-нибудь тезиса; нужно было направить течение речи в определенное русло и предо­ ставить его там свободному течению. Это были речи в похвалу или порицание, объекты которых были бесспорны и общеи­ звестны: пороки и добродетели, носители их, поступки и т. п. Бели в первом случае стремились достигнуть проницательности

йумелости в аргументации, то здесь целью было приобрести силу» ясность и полноту выражения и накопить запас мыслей

йоборотов речи, который нужно было всегда иметь наготове, чтобы применять в подходящих случаях. Благодаря этому, говоря словами Квинтилиана,** давались как бы части тела, из которых оратор мог впоследствии слепить целую фигуру.102 Эти пособия риторического искусства дошли по прямой пре­ емственности до нашего времени в виде сочинений и речей на темы, практикуемые в школах. Не без основания высказывают сожаление по поводу преобладания нездорового формализма,

приучения к заимствованию чужих мыслей и невыношенных чувств; вина в этом случае падает на нас за недостаток нашей решимости порвать с наследием, а не на тех выдающихся людей, которые за два с половиной тысячелетия создали приемы образования, повелительно требуемые тогдашними условиями жизни. Но довольно об этом. Как судебное красноречие разра­ батывалось Протагором, так другой род его разрабатывал другой выдающийся его современник и товарищ по профессии. К этому последнему мы теперь и перейдем.

* См. прим, и доб. Т. Гомперца.

Марк Фабий Квинтилиан (ок. 35—ок. 100 гг. н. э.) — римский Р&тор, автор «Наставления оратору». (Прим, ред.)

ЕПЭ ЕГЭ la d L a c Jla c Jb d b d b c ila c J ЕПЭEel

ГД ГД G1 ГД СП ГД ^1 ГД ГД ДД ГД СП ГД ЩГД G1 ГД Д1 |ДС|

L scJb d b d b d L acJ Ь ci la cJ Ь cJ La cJLa cU Eel

га щ [д д [д д Е д [Д Д [д |д г д с1 Г Д Е 1 Г Д Е 1 Г Д С 1 [а д

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Г о р г и й из Л е о н т и н

Летним утром 427 г. на скалистой террасе, именуемой «Пникс»,* расположенной к западу от акрополя, происходило большое движение. От сицилийских городов прибыли посланцы просить защиты от угрожающих Сиракуз. После того как по­ сланные изложили свою просьбу перед советом пятисот,** они были представлены народу, собравшемуся на Пниксе, чтобы и перед ним защищать свое дело. Лучшим оратором выступил здесь Горгий, сын Хармада.*** Его послали цветущие в то время Леонтины, именем которых еще по сию пору зовется маленький городок Лентини, лежащий у железной дороги, соединяющей Катанию с Сиракузами. Художественное красно­ речие было не совсем чуждо афинянам. Один представитель его, известный оратор Ф р а с и м а х из Х а л ке д она,**** был за несколько месяцев перед этим осмеян в «Обжорах» Аристо­ фана. Однако ни последний, отталкивающую характеристику гордой и бурной натуры которого дал впоследствии Платон,

* r| nvoq — вплоть до IV в. до н. э. здесь собиралось народное собрание афинян. (Прим, ред.)

** Важнейший государственный орган демократических Афин, ко­ торый рассматривал все вопросы, направляющиеся на обсуждение народ­ ного собрания. (Прим, ред.)

*** См. прим, и доб. Т. Гомперца. Время жизни: ок. 485—380 ггдо н. э. (Прим, ред.)

**** фрасимах Халкедонский — софист, современник Платона, один из главных действующих лиц в диалоге Платона «Государство». (При*1- ред.)

ческого патриотизма и являлись носителями национальной идец единства Эллады, разделенной политически. Два места в речах Горгия подкрепляют такое предположение. В олимпийской речи софист призывает греков, раздираемых междуусобиями, «делать предметом побед своего оружия не собственные города, а страну варваров». А в афинской надгробной речи он вспоминает о подвигах, проявленных в общей борьбе с персами: «победы одержанные над варварами, требуют радостных гимнов, победы же над греками — жалобных песен».

2. Однако Горгий должен занять нас не столько как рефор­ матор стиля, не столько как патриот, сколько как мыс л и т е л ь . Он занимался и натурфилософией, и нравственной философией, и диалектикой. К несчастью, у нас нет точных сведений о двух первых отраслях его деятельности. Мы знаем лишь, что он занимался вопросами оптики и идя по стопам своего учителя Эмпедокла * и исходя из его воззрений пытался объяснить действие зажигательного стекла. В качестве учителя доброде­ тели он не выступал, а потому если возможно провести резкую грань между риторами и софистами, то его нужно причислить к первым. Однако так как он был наполовину ритором, напо­ ловину философом, то его можно причислить к софистам в широком смысле этого слова. Если он не учил добродетели, то он все же разбирал эти вопросы в своих сочинениях. При этом он стремился не к упрощению этого понятия, не к сведению различных подвидов его к одному общему корню, но предпо­ читал излагать и разбирать отдельные добродетели и доблести в их разнообразии, различая в них одни, более подходящие мужчинам, и другие, более подходящие женщинам. В качестве диалектика он проследил саморазложение э л е й с к о г о учения о бытии, которое мы встречаем у Зенона, до полного отрицания понятия бытия. И здесь нам тоже приходится сожалеть, как

о его обосновании. Главным нашим источником является кни­ жица, которая приписывалась некогда Аристотелю, но которую

вдействительности надо признать позднейшим произведением

*См. прим, и доб. Т. Гомперда.

его школы. Это сочинение рассматривает, кроме того, доктрины Ксенофана и Мелисса и притом, по общему мнению, на него нельзя вполне полагаться. По отношению же к учению Горгия находят возможным считать ее свидетельство достаточным. Од­ нако не нужно забывать, что наше доверие в данному случае более широко только потому, что у нас совершенно нет ори­ гинальных отрывков и почти нет побочных дополнительных сведений, способных контролировать наши сведения.*

Горгий хотел доказать троякий тезис: сущее не существует; если бы оно существовало, то оно было бы непознаваемо, а если бы оно было познаваемо, то этого познания нельзя было бы сообщить.

В пользу первого тезиса приводятся два аргумента. В каче­ стве «первого, специально Горгию принадлежащего аргумен­ та» является следующее. Выставляется незначительное и, повидимому, безобидное наложение: «Не-бытие есть не-бытие». Отсюда выводятся очень важные заключения. Если не-бытие есть хотя бы только не-бытие, то оно все же есть нечто, сле­ довательно, оно ест ь и ему можно приписать существование. Этим уничтожается различие между бытием и не-бытием. И да­ лее: если не-бытие (как было только что доказано) есть или существует, то отсюда следует, что бытие, как противополож­ ность его, не есть или не существует. Таким образом, нам представляется на выбор: либо различие между бытием и не­ бытием считается упраздненным (как того требовала первая часть аргументации): тогда ничего не существует; ибо не-сущее не существует, а потому не существует и оказавшееся равно­ ценным ему сущее; либо различие не упразднено; тогда (как требует вторая часть аргументации) бытие все же не существует именно благодаря своей противоположности к не-бытию, при­ знанному существующим.

Вряд ли нужно кому-нибудь указывать, что слова «бытие»

и«сущее», «не-бытие» и «не-сущее» употребляются здесь без различия, и мы не знаем, виноват ли в этой спутанности сам Горгий или наши источники. Нет надобности тоже напоминать

ио том, что не-бытие, как только ему приписано бытие, уже нв может считаться не-бытием, а автор этого заключения в Действительности тем именно и оперирует, что мнимо положи-

*См. прим, и доб. Т. Гомперца.

многое, ни возникшее, ни невозникшее, то оно вообще не может существовать. Вместе со всеми предикатами, которые отнима­ ются от него, падает и его реальность. Применяемая здесь аргументация займет нас впоследствии как принцип «исклю­ ченного третьего». Здесь тем менее надобности останавливаться на этом, что остается спорным, не приписывал ли Горгий этому второму аргументу только у с л о в н о е значение. Может быть, он должен был только означать следующее: если признать силу за противоречивыми аргументами философов, в особенности Мелисса и Зенона против множества, единства и т. д. сущего, то необходимо сделать и дальнейший вывод, не сделанный ни одним из обоих философов, что это якобы сущее не существует. На такое толкование указывает по крайней мере наш главный источник, где различают его «собственный» аргумент от второго аргумента, в котором «он соединяет все то, что было сказано другими».

Мы переходим ко второму тезису: н е п о з н а в а е м о с т и сущего даже в том случае, если допустить его существование. Мы позволяем себе вольно передать его суть. Если бы сущее было познаваемо, то что-нибудь должно бы ручаться за пра­ вильность такого познания. Но где искать этого ручательства? Не в чувственном восприятии, необманчивость которого так сильно оспаривается. Значит в мышлении и представлении? Это можно было бы допустить, если бы, как известно, мы не могли представлять ложное, например, бег к о л е с н и ц ы по п о в е р х н о с т и моря. И если согласие многих в отношении чувственного восприятия не доказывает его правдивости, то как может доказать это согласие многих в мышлении и пред­ ставлении? Это было бы возможно лишь в том случае, если бы у нас не было способности представлять нереальное; но вышеуказанный пример показывает, что это не так.

Здесь нужно обратить внимание на связь сказанного с фи­ лософией того времени, и в особенности с П а р м е н и д о м . Наши читатели помнять его слова: «Неизреченно и немыслимо небытие» (ср. стр. 165—166) и «Мышление и бытие есть одно и то же» (ср. стр. 174). В таких выражениях можно действи­

450 Т. Гомперц. Греческие мыслители

тельно открыть утверждение, что неистинное непредставимо. А так как именно Мелисс особенно резко оспаривал обманчи­ вость чувственного восприятия, то вполне допустимо предпо­ ложение, что этот аргумент Горгия был направлен против элейцев; его можно было бы выразить так: Мелисс учил нереальности чувственных вещей и направлял наше познавательное влечение на «сущее», скрытое за ними. На чем же должно основываться это наше познание? Только на мышлении и представлении, согласно утверждению Парменида, что последнее направляется только на действительное. Но этому противоречит вышеуказан­ ный пример, где мы представляем нереальное. С другой стороны, это и правильно, и неправильно, что наше представление не может обращаться к голым фантазиям. Это правильно, посколь­ ку дело идет об элементах наших представлений; это непра­ вильно, поскольку дело идет об их комбинациях. Бег колесницы по поверхности моря есть произвольная комбинация представ­ лений, не свойственная природе вещей так же, как кентавр или окрыленный лев. Но отдельные элементы, входящие в этот комплекс представлений, должны были уже раньше быть в нашем сознании. Они-то по крайней мере эмпирически истинны. Это различие элементарных и комбинированных представлений очень существенно; аргументация Горгия совершенно не кос­ нулась его. Однако и здесь нужно напомнить о том, что в этой ошибке виноват не один Горгий, а вся его эпоха. Вопрос: возможно ли и как вообще возможно представлять ложное? составлял серьезное затруднение для мыслителей той эпохи и последующей. Мы увидим, как серьезно и не напрасно борется с этой трудностью Платон в «Теэтете».

Третий тезис гласит: познание сущего, если это последнее есть и если бы оно было познаваемо, все же не может быть передаваемо. Тезис подкрепляется следующим образом. Средство сообщения есть язык. Но к а к можно словами или каким -либо

другим знаком, который как таковой по существу не однороден с обозначаемым, сообщать что бы то ни было другое, кроме слов и других знаков? Например, как передать красочное вос­ приятие? «Как взор не познает звуков, так и слух не воспри­

нимает цвета*. И если указывают кому-либо на предмет, ко­ торый производит в нас известное красочное впечатление, то

что ручается нам за то, что впечатление, произведенное в другом, совершенно совпадает с нашим? Недостающая в нашем