Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1

циальным, благожелательным в глубинной основе существом то злобным и недоброжелательным, — и тщетны все попытки истолковать или хотя бы несколько сгладить это противоречие. «Осмотрительность божества в силу мудрости своей» наделила слабых и боязливых животных чрезмерной плодовитостью, тогда как сильные и вредные обладают ею лишь в незначительной степени. Поскольку, значит, божеству было дело до сохранения и благополучия земных созданий. Нередко способствует оно также человеческим деяниям и благу людей, посылая удачу или внушения. С другой же стороны, оно любит низвергать «все возвеличивающееся», «ломать все выдающееся», подобно тому как «молния обрушивается на самые высокие деревья и здания». В речи, которую Геродот вложил мудрому Солону в уста, он называет божество «исполненным зависти и страсти разруше­ ния». И не только отцовская забота и злорадная «зависть» совмещаются в этом божестве, слившемся здесь с властью судьбы, но и справедливость, беспощадно карающая человеческую вину. Эти полные противоречия элементы не были вполне чужды и древней мифологии. Однако более глубокое размышление о це­ лесообразности миропорядка, пессимизм, развившийся под вли­ янием резко изменчивой судьбы и великих исторических пере­ воротов, и окрепшее нравственное чувство обострили и увеличили не только противоречие различных толкований свершающегося. Разногласие усиливается еще тем, что враждующие друг с другом правящие воли совмещаются в едином высшем божестве вместо того, чтобы быть разделенными между отдельными, взаимодей­ ствующими существами.

В отношении этой одновременно совершающейся правящей деятельности божества, мы встречаем в высшей степени уди­ вительное разнообразие. То она проявляется как одна из сторон автоматически действующих законов природы, то как вполне сознательная воля, искусно выбирающая средства для своей цели, смеющаяся над человеческими намерениями и подчиняю­ щая их себе. Когда Дарий отправил в греческие города послов, требуя их сдаться, то в Афинах и Спарте эти послы были умерщвлены в знак издевательства над установлениями меж­ дународного права. «Не перечислить всех бед, павших на афинян (как возмездие за такое злодеяние), не говоря уже о разорении их страны и города, — откровенно признает Геродот. — Но я не думаю, — добавляет он, — чтобы это было вызвано этой

причиной. На спартанцев же, — повествует он дальше, — об­ рушился гнев полубожественного предка из рода их послов (Талфибиадов). Он разгневался на своих сограждан за умер­ щвление персидских послов. Много лет подряд жертвоприно­ шения богам сопровождались дурными знамениями. Тогда двое знатнейших лакедемонян, Булис и Сперфиас, решили искупить вину, лежащую на их родном городе, и отправились в Сузы, предложив себя в добровольную жертву преемнику Дария. И хо­ тя персидский царь отверг их предложение — этого было до­ статочно, чтобы на время усмирить гнев Талфибия. Но через некоторый промежуток времени, в первые года Пелопоннесской войны, этот гнев вновь пробудился, и сыновья Булиса и Сперфиаса, отправленные в Азию в качестве послов были взяты в плен фракийским царем и выданы афинянам, которые и убили их». Это событие представляется Геродоту ярким доказатель­ ством непосредственного вмешательства божества. «Ибо вполне справедливо (и естественно), что гнев Талфибия обрушился на послов, и усмирился не ранее, как по осуществлении своем. Что касается совпадения, что это выпало на долю сыновьям именно тех двух людей, которые когда-то отправились к вели­ кому царю — то всякий признает в этом волю божества».

4.Мнение Геродота колеблется между методом критическим

инекритическим и в тех случаях, где религиозное чувство не опровергает и не сбивает его. Древность осмеяла его легковерие

ибранила его «сказочником». Но если он часто верит там, где должен бы сомневаться, то нередко сомневается он там, где следовало бы верить. До него дошли лишь смутные сведения о долгих полярных ночах. Вместо того чтобы с помощью до­

ступного ему сравнительного метода (чем больше широта — тем Длиннее зимняя ночь) высвободить эти сведения из их сказочной оболочки, он предпочитает отнести это к области вымысла и с пафосом восклицает: «Я решительно не могу допустить, чтобы были люди, которые спят шесть месяцев подряд!» Ему хорошо было известно, что олово, как и янтарь, греки получают из Северной Европы, но он не доверяет тем, кто говорит, что Родина этого металла на одной группе островов (Великобрита-

иии), названной эллинами «Островами Олова» именно за этот пРодукт их природы. Он ссылается на то, что, несмотря на все Усердие и старание, не мог найти человека, который бы по

этим самым выходит из сферы всякого опровержения». Хочет ли он этими словами объявить неразрешимость этого вопроса и таким образом воздержаться от решения его? Очевидно нет, ибо этому противоречило бы откровенно высказанное выше презрение и резкая насмешка непосредственно следующих за этим слов: «мне лично ничего в действительности неизвестно о реке, называемой Океан, я лишь полагаю, что Гомер или другой поэт выдумали это название и ввели его в поэзию».* Скорей всего, он хотел этим выразить то, что предположение, в такой степени далекое от области фактического, правдопо­ добного и разумного, что на него даже нечего возразить — этим самым является осужденным. Другими словами: для того чтобы гипотеза заслуживала внимания и годилась для обсуждения, она должна быть доступна доказательствам. В этом единствен­ ном случае он стоит на почве чистого позитивизма, хотелось бы сказать: ультрапозитивизма. Здесь образуется непроходимая пропасть между исследователем, открывающим научные факты, и поэтом, создающим удобные для себя вымыслы. Нет сомнения, что это лишь случайный просвет, ставящий Геродота рядом с современнейшими из наших современников. Его взору, обо­ стренному жаркой полемикой и желанием превзойти своих предшественников и соперников, открывается во всей ясности основная методологическая истина: лишь вполне или частично доступные проверке гипотезы оправдываются наукой. Если бы он уяснил себе самому все значение этой мысли — вероятно, его испугала бы собственная смелость. Но и здесь оказывается справедливым глубокомысленное замечание Батте (Batteux),** что никогда не следует по отношению к древним «доверчиво делать выводы из их принципов или строить принципы на их выводах». Мы можем добавить, что это касается особенно тех древних, которые стоят в центре переходной эпохи, как Геродот и Гекатей, эпохи, с которой мы теперь расстанемся, чтобы при случае, разумеется, вновь возвратиться к ней.

* Однако еще и Платон полагает, что река Океан реально существует (Федон 112е). (Прим, ред.)

** Батте (Batteux), аббат Шарль (1713—1780), профессор риторики и гуманитарных наук при Королевской Академии в Париже, член Фран­ цузской Академии, один из основателей французской философии искусства,

Развивающей принцип «подражания природе», автор многочисленных тру­ дов по эстетике. (Прим, ред.)

тоясе могут гордиться успехами в науках: исчисление времени египтян, учение о звуках индийских грамматиков могут вы­ держать сравнение с созданиями эллинского духа. Геродот видит преимущество Греции в «удивительно счастливом сочетании времен года». Тайна удивительного преуспевания заключается в сочетании противоположностей. Чрезвычайное богатство твор­ ческой фантазии и рядом с ним всегда бодрствующее сомнение, пытливое, не отступающее ни перед каким дерзновением; мо­ гущественная способность к обобщениям в соединении с острой наблюдательностью, выслеживающей все особенности явления; религия, вполне удовлетворяющая душевные потребности и не накладывающая оков на рассудок, анализирующий ее создания. К этому нужно прибавить многочисленность различных сорев­ нующихся между собой духовных центров, постоянное столк­ новение сил, исключающее возможность застоя, и, в конце концов, государственное устройство и общественный уклад, до­ статочно суровые, чтобы сдержать «беспутные детские стрем­ ления» безрассудных, и достаточно свободные, чтобы не мешать смелому порыву выдающихся умов. В этом соединении даров и обстоятельств можно усмотреть источник преимущественного успеха, которого достиг эллинский дух на поприще научного исследования. На той точке развития, к которой мы теперь переходим, особенно важно было особое напряжение критичес­ кой способности. Мы познакомились с двумя течениями, да­ вавшими богатую пищу духу критики: это — метафизическодиалектические исследования элейцев и полуисторическая кри­ тика сказаний в духе Геродота и Гекатея. Третье течение вышло

извола, который в большей или меньшей степени, но всегда сопровождал начинания. У к р е п и в ш е е с я н а б л ю д е н и е и созданный им противовес поспешным обобщениям, критическое отношение утвердившего себя чувственного наблюдения к бес­ почвенным фикциям, являются ли последние результатом не­ обузданной фантазии или созданиями априорной спекуляции — пот те важные плоды, выросшие на почве занятий врачебным искусством. Прежде, однако, чем мы займемся врачебной нау- к°и, постараемся познакомиться с представителями этой отрас­ ли знания и ее источниками.

«Лекарь, право, стоит нескольких других людей»,* — по­ томство не должно отвергать этой оценки врачебного сословия, с которой мы встречаемся на пороге греческой литературы. Врачебное искусство первобытных народов исходит из грубых суеверий и из не менее грубого опыта, плохо толкующего факты; оно состоит из разных чудодейственных приемов, частью бессмысленных, частью действительных, хотя и возникших на почве нерасчлененного наблюдения. «Медик» диких народов, это, главным образом, заклинатель, а кроме того, хранитель древних профессиональных тайн, основанных на истинном или мнимом опыте. Врачебная наука первых индоевропейских на­ родов вряд ли превзошла эту ступень. Мы имеем памятник этой науки в одной молитве, индийская и германская версии которой настолько сходны, что в первоначальном тождестве их не может быть сомнения.** В «песне врача» сохранился гра­ циозный образ самой древней медицинской практики в Индии; с красивым ящиком для лекарств из фигового дерева бодро путешествует он по стране, заботясь о полном выздоровлении больных, мечтая о солидном заработке себе, которому нужны «конь, бык и одежда». Его «травы извлекают из тела все больное», «всякая хворь бежит от них, как от руки палача»; он называет себя не только «изгоняющим болезни» но и «ис­ требителем демонов». В Индии, как и повсюду в былое время, болезнь признавалась либо посланным богом наказанием, либо делом враждебных демонов, либо результатом людских наго­ воров и чар. Гнев оскорбленного божества должно укрощать жертвами и молитвой, духа мучителя надо задобрить ласковым обращением к нему или изгнать заклинанием; вражеское пре­ следование отвращается противозаклинанием и его по возмож­ ности обращают на самого заклинателя. Рядом с заклинательными формулами, амулетами и символическими действиями применяют целительные травы и мази, причем одно и то же целебное средство применяется при различных страданиях. Все сказанное относится как к индийскому врачебному искусству, как оно отразилось в Атхарва-Ведах,*** так и к искусству врачевания у всех остальных первобытных народов, а также и

*См. прим, и доб. Т. Гомперца.

**См. прим, и доб. Т. Гомперца.

***Атхарваведа — литературный памятник древнеиндийской культу­ ры, собрание магических гимнов, заклинаний и заговоров. (Прим, ред.)

к народному знахарству средних веков и нового, даже новейшего времени. Сфера влияния фантазии здесь тем шире, что выбор целебного средства определяется ассоциацией идей в большей степени, чем опытом. Так, очанка считалась лекарством против глазной болезни, потому что черное пятно в венчике его цветка напоминало зрачок, а красный цвет кровавика указывал на способность его останавливать кровотечение. Согласно египет­ скому поверью, кровь черных животных предохраняла от по­ седения волос, а как в былое время желтуха изгонялась в желтых птиц в Индии, в Греции, в Италии, так лечат ее еще теперь в Штирии.* Наиболее свободной от всякого рода суеверий была хирургия, как мелкая, так и серьезная, достигшая пора­ зительного развития у всех народов древности, даже в ту эпоху, о которой свидетельствуют нам лишь доисторические находки; так же, как у современных дикарей, она не отступала перед такими смелыми операциями, как трепанация черепа или ке­ сарево сечение.**

Если мы обратимся к самым старым свидетельствам гречес­ кой культуры, то нас немало удивит, что «Илиада» не упоминает ни о каких заговорах. Стрелы вынимают из тела раненого героя, кровотечение раны останавливают, а саму рану смазы­ вают мазью, истощенных поят вином и другими напитками, но о каких-нибудь суеверных приемах или заговорах не упо­ минается ни единым словом. Это обстоятельство, которое уже обратило на себя внимание древнего толкователя Гомера, вполне согласуется с некоторыми другими фактами, указывающими на зарю просвещения. Позднейшая литература, начиная с Ге­ сиода, в которой заговоры, амулеты, целительные сны и т. д. играют такую большую роль, указывает на то, что это просве­ щение ограничивалось классом аристократии. Уже «Одиссея», рисующая зачатки городской жизни и герой которой представ­ ляет собой значительно более идеал заблудившихся купцов и Удалых моряков, чем тех благородных героев, упоминает, по крайней мере в одном месте, в эпизоде об охоте на кабанов на Парнасе, о заговоре или эподе *** как о средстве для исцеления

* Штирия — австрийское герцогство, преимущественно горная стра­ на, население которой в прошлом веке делилось на немецкую и славянскую Насти. (Прим, ред.)

**См. прим, и доб. Т. Гомперца.

***Эпод — укороченный стих, который отличается от предшествую­ щих ритмически. (Прим, ред.)