Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Переход от метафизики к положительной науке

Метафизическое умозаключение есть либо ложное заключение, либо скрытое опытное заключение.

Гельмгольц *

* См. прим, и доб. Т. Гомперца.

{д с] 1д cJ ЕГЭ 1л cJ 1д cJ La cJ 1лE J 1л E J 1лcJ 1л cJ 1лЭ

[ДС1ГДС1ГДС1ГДС1ГЗС1ГДС1ГДС1ГДСГ1ГДС1[ДСПГДС1

[з й ЕГЭ 1л ci ЕГЭ ЕГЭ ЕГЭ ЕГЭ ЕГЭ ЕГЭ ЕГЭ ЕГЭ

ГЛАВА ПЕРВАЯ *

Ксенофан **

Тем, кому в 500-х годах приходилось странствовать по Гре­ ции, нередко встречался Старый музыкант, бодро шествующий

всопровождении невольника, несущего кифару и убогий до­ машний скарб. На рынках и площадях толпа тесно обступает его. Для уличных зевак у него припасен грошовый товар соб­ ственного и чужого изделия: истории героев и оснований го­ родов; для более осведомленных клиентов извлекает он из тайников своей памяти иные, рискованные повествования, уме­ ло вводя их в неподатливые умы своих слушателей. Нищий рапсод, получавший лакомое блюдо в награду за свое прослав­ ленное искусство, был дерзновеннейшим новатором своего вре­ мени, оказавшим на него огромное влияние. Профессия бродя­ чего музыканта давала ему лишь скудное пропитание, но зато служила отводом глаз в его опасной деятельности религиозного и философского миссионера. Этот старик с морщинистым лицом, обрамленным седыми кудрями, в молодости своей сражался против общегреческого врага. И когда победное знамя взвилось над войском завоевателя, и Иония обратилась в персидскую провинцию (в 545 г. до Р. X.) — двадцатипятилетний юноша присоединился к самым мужественным своим соотечественни­ кам, фокейцам, и обрел себе вторую родину на далеком Западе,

виталийской Элее. Там, где о древнем имени говорит лишь

одиноко вздымающаяся башня, где море врезается глубоко в

*См. прим, и доб. Т. Гомперца.

**См. прим, и доб. Т. Гомперца.

велось быть в его юношеские впечатлительные годы.* Иония склоняется под скипетром могущественного царя, обитатели ее после недолгого сопротивления подчиняются чужеземному игу, граждане лишь двух городов — Фокеи и Теоса — отечеству предпочитают свободу: как могли подобные впечатления пройти бесследно для мировоззрения и жизненной философии подрас­ тающего поколения? Гибель отчизны, утрата национальной не­ зависимости всегда призывают сильные души к самопознанию и к преображению. Подобно тому как в Германии после три­ умфов Наполеона, после Иены и Ауерштадта, рационалисти­ ческое просвещение и космополитическое направление умов уступило место национальному духу и исторической романти­ ке, — подобно этому и победы Кира над малоазийскими греками произвели не менее глубокий переворот в эллинском сознании. Нельзя было свалить всю вину в гибельном поражении на восточную изнеженность и роскошь. Правда, и колофонец уко­ ряет вверху стоящую «тысячу» своих сограждан, «перенявших от лидян бесполезную пышность и красующихся на площадях, облекшись в пурпур и умастившись маслами». Но его пытливый ум не мог на этом успокоиться. Зоркому исследованию подверг он и нравственные мерила поведения, и народные идеалы, их провозвестников и их источники. Что мудреного, что его трез­ вый здоровый ум и характер склонны были видеть корень зла в самой обмирщенной религии и в ее носительнице — эпической поэзии (слишком знакомой ему, как рапсоду), и что вследствие этого он оторвался, хотя и с болью в сердце, от отечественного предания? Таким образом, Ксенофан отвернулся не только от обесславленного отечества, но и от его исконных идеалов. Для его разрушительной критики в высшей степени благотворной оказалась его беспримерно долгая странническая жизнь (кото­ рую сам он определял в 67 лет) и, вследствие этого, необычайная ширина его кругозора, обнимающего столь многие времена и страны. Его зоркое суждение беспощадно обличает не только противоречия, несообразности и непристойности пестрого эл­ линского сказания о богах и героях; он заглядывает глубже, туда, где переплетаются корни антропоморфического религиоз­ ного творчества, своим противоречивым многообразием разру­ шающего порой свою собственную работу. Он знает, что негры

* См. прим, и доб. Т. Гомперца.

творят своих богов черными и курносыми, а фракийцы своих — голубоглазыми и рыжеволосыми. Почему же думать нам, что одни лишь греки правы, а фракийцы и негры заблуждаются? Ему известен плачь египтян над Осирисом не менее, чем плачь финикийцев над Адонисом. Он осуждает и тот и другой, и в них — родственные им греческие культы. «Выбирайте одно из двух, — взывает он к тем, кто оплакивают умерших богов, — или оплакивайте их, как смертных людей, или же чтите, как бессмертных богов». Таким образом, он первый пользовался методом косвенных нападок и взаимных опровержений, опи­ рающихся на сравнении и аналогии, — методом, оказавшимся столь могущественным в руках Вольтера и Монтескье в их борьбе с положительными догматами и вероучениями.

2. Видеть в речах мудреца из Колофона простое осмеяние религии было бы, конечно, так же неосновательно, как искать одно это осмеяние и в рассуждениях фернейского мудреца.

И Ксенофан также чтит «высшее существо». Ибо «единый Бог есть высший как среди людей, так и среди богов, ни образом, ни помыслами не подобный смертным».40 Он не творец вселен­ ной, не внемирный или сверхмирный бог, а — если не по букве, то по смыслу его речей — мировая душа, вселенский дух. «Ози­ рая весь небесный строй, — говорит Аристотель, очевидно, пере­ давая слова философа, а не собственный вывод, — Ксенофан нарек божеством это единое».* «Куда бы ни залетала моя мысль, все разрешается для меня в некое Единство», — такие слова влагает ему в уста автор осмеивающей его учение сатиры, поэт Т и м о н - ф л и у н т и е ц (около 300 г. до Р. X.).** Когда сам мыслитель говорит о своем верховном боге, что «он правит всем силой духа», то это как бы указывает на дуалистическое мировоззрение. Однако тут же, наряду с этим, мы встречаем выражения, не вяжущиеся с этим представлением. «Он весь видит, весь слышит и весь мыслит» — в этих словах, правда, отрицается присутствие у божества человеческих органов чувств и мышления, но никоим образом не утверждается оно непро­ странственным существом. И если далее говорится: «вечно пре-

*См. прим, и доб. Т. Гомперца.

**Тимон из Флиунта (ум. в 230 г. до н. э.) — философ-скептик,

ученик Пиррона, оратор и поэт. (Прим, ред.)

столь ранний период явился в этом отношении исключением. Итак, многое побуждает нас (и ничто не препятствует нам) думать, что он почитал, как божества, великие силы природы. Не первым монотеистом был глава элейской школы, а скорее возвестителем нового пантеизма, отвечавшего воззрению на при­ роду своих соотечественников и обогащенного знаниями своего времени.

3. Этим, однако, не исчерпывается значение этого выдаю­ щегося человека. Поэт и мыслитель, он был вместе с тем и первоклассным исследователем. Таковым величает его — или поносит — младший современник его, Гераклит (ср. стр. 62). Это и не должно нас удивлять. Не та же ли жажда познания вложила ему в руки страннический посох и многие десятки лет без устали гнала его «мыслящий дух по всем пределам Греции»! Несомненно, что.он при этом скорее искал, нежели избегал крайних границ широко раскинувшейся цепи колоний. Ибо именно на этих передовых постах эллинской цивилизации, в египетском Навкратисе или в скифской Ольвии * носитель национальной поэзии являлся столь же желанным гостем, ка­ ким в наши дни немецкий поэт является в Сан-Луи или в Нью-Йорке. Благодаря этому в эпоху, когда личное ознаком­ ление обогащало несравненно более, чем книжное знание, ему были открыты все возможности собрать и использовать богатую жатву знания. Из отдельных научных дисциплин главным об­ разом геология причисляет его к своим старейшим адептам. Насколько нам известно, он первый извлек правильные и ши­ рокие выводы из факта нахождения ископаемых остатков рас­ тений и животных. В поздних третичных пластах знаменитых сиракузских каменоломен он нашел отпечатки рыб и, вероятно, водорослей, а в древнейшей третичной формации острова Маль­ ты — разнообразных раковин морских конфилий.** Он выводил отсюда неизбежность превращений, которые земная поверхность должна была претерпеть в минувшие эпохи, и притом, в качестве антикатастрофиста, — как бы мы сказали теперь после Чарльза

* Ольвия — милетская колония ок. устья Буга (Гипаниса) и Днепра (Борисфена). (Прим, ред.)

** См. прим, и доб. Т. Гомперца.

Лайелля,* — он считал эти превращения не результатом еди­ ничных, мощных переворотов, а плодом постоянных, неизме­ римо малых процессов, лишь постепенно накопляющих великие изменения. Он провозглашал медленную, постепенную, перио­ дическую смену суши и моря — взгляд, напоминающий собой учение о круговращении, встреченное нами у его предполага­ емого учителя, Анаксимандра; с этой идеей Ксенофан соединял аналогичную теорию постепенного, естественного развития че ловеческой культуры: «боги не все открыли смертным от начала; но сами они, ища, находят постепенно лучшее». В этих словах мы не можем не услышать голоса научного духа, который вносит в образ колофонского мудреца новую и значительную черту.

Сделаем еще раз краткий обзор этапов пути этого замеча­ тельного человека. Тягостные юношеские переживания рано пробудили в нем сомнение в благости и долговечности народного предания — в особенности религиозного. Столкновение с бес­ численными вероучениями, нравами и обрядами различных племен и народов в течение семидесятилетней страннической жизни углубили и укрепили эти сомнения и доставили ему мощные средства для их защиты. Расчистив себе таким образом путь, религиозный реформатор избрал то направление, которое диктовалось ему одновременно его собственными нравственными идеалами, инстинктами, которые можно было бы назвать унас­ ледованными и атавистическими, и наконец результатами на­ учного образования его времени. Дух его, чуждый всякому грубому насилию и исполненный прекрасной человечности и любви к справедливости, влечет его к устранению из народных верований всего того, что не отвечает этому высокому требо­ ванию. Почитание природы, передававшееся каждому эллину как бы с молоком матери и достигающее высшего своего вы­ ражения во всякой поэтически и религиозно настроенной лич­ ности, в соединении с признанием закономерности вселенной, которое Ксенофан разделяет со своими наиболее передовыми современниками, приводит его к такому представлению о вер­ ховном божестве, которое рисует его единой, проникающей вселенную, правящей ею, наподобие того как душа правит

* Чарльз Лайелль (1797—1875) — выдающийся геолог XIX в., родо­ начальник палеоархеологии. (Прим, ред.)

телом, оживляющей и движущей ее, но вместе с тем неразрывно связанной и спаянной с ней первичной силой. Ко всем этим импульсам, однако, присоединяется еще и другой — его глубо­ кий, созревший и окрепший на критике мифических образов дух истины. Он побуждает его осудить принятое богословие не только по причине его нравственной несостоятельности, но и по причине недостаточной фактической его обоснованности. «Ходячие учения, — так, по-видимому, рассуждает он, — гово­

отталкивает от них не только малая ценность утверждаемого ими, но и произвольность их утверждений. Такие морально невинные, но фантастические и противоестественные создания, как «гиганты, титаны и кентавры», он с суровостью клеймит, как «измышления древних». И далее, он учит не только иному, чем его предшественники в богословии, — он учит меньшему, чем они. Он ограничивается немногими основными понятиями, не доводя их при этом до окончательного и точного выражения. «Ни о чем, — так сетует Аристотель, — Ксенофан не высказался с отчетливой полнотой».* Но воздержание простирается и далее того. В вечно памятных строках он оспаривает всякую вообще — а в том числе и заключающуюся в его собственных учениях — догматическую определенность и, так сказать, снимает с себя всякую ответственность за выходки догматизирующих учеников своих. «Достоверного знания, — так провозглашает он, — о бо­ гах, о том, что я называю целым природы, никто никогда не имел и не будет иметь; и если бы даже кому-нибудь и случилось высказать истинное, он сам бы того не знал; ибо над всем царит мнение».41 Эти памятные слова нам еще не раз придется встретить. Прежде всего — у одного выдающегося пионера здра­ вых естественно-научных методов, у близкого к Гиппократу — если не тождественного с ним — автора сочинения «О древней медицине», который начинает с этих именно слов великого мудреца свою проницательную критику натурфилософского про­ извола. Но об этом дальше. Мы можем заключить наше изло­ жение тем наблюдением, что Ксенофан, подобно всем истинно великим людям, соединял в себе глубокие, как бы взаимно исключающие друг друга противоположности, а именно упоен­ ное божеством вдохновение и трезвейшую, остро прозревающую

* См. прим, и доб. Т. Гомперца.