Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1
.pdfЧасть первая. Введение |
39 |
вседар*)’ ужаленная любопытством, приподняла крышку ро-
*яого ларца и дала ускользнуть зловещему содержимому его. есь снова поражает нас таинственное сродство мифотворчества самых различных народов. Нужно ли напоминать о родст
венном предании евреев о Еве («родительнице») и о плачевных следствиях ее преступного любопытства? *
9. Изобилие мифов и множественность богов не могли, в конце концов, не запутать и не утомить мысль верующего. Пыншый расцвет мира сказаний был подобен девственному лесу, старые деревья которого погибали, задушенные обвивав шими их лианами. Нужен был топор в мощной руке, чтобы пробить в нем просеку, — и мужицкая сила с мужицким ра зумом совершили это дело. Перед нами встает образ первого дидактического поэта Запада Г е с и о д а из Аскры в Беотии (VIII в. до Р. X.), сына страны, в которой воздух был менее прозрачен и человеческий дух менее радостен, чем в других областях Греции.14 Это был человек с ясной, хотя несколько тяжеловесной мыслью, искусный в полевом и домашнем хо зяйстве, сведущий также в тяжбенных законах, но наделенный лишь небольшой долей воображения и еще меньшей долей чувствительности, — таков он был, являясь как бы римлянином среди эллинов. Творцу «Трудов и Дней» сродни была трезвая рассудительность, любовь к строгому порядку и мелочная бе режливость хорошего купца, привыкшего к ясным расчетам, не терпящего противоречий и во всем избегающего излишка. В таком же духе приводит он в ясность — да простится мне такое выражение — инвентарь мира богов, прочно прикрепляя каждый из сверхчеловеческих образов к его специальной дея тельности и вводя их все в неподвижные грани генеалогических отношений. Он обрубает пышные ростки эпоса, возрождает и вводит в почет древнейшие, наполовину ставшие непонятными предания первой родины греков и низших слоев народа, даже и тогда, когда они являют собой грубые, безобразные вымыслы — и создает, таким образом, в своей «Теогонии» в общем Тройную, хотя лишь изредка озаренную поэзией и едва ли где согретую радостью бытия, цельную картину мироздания. Уже
* Гесиод. Теогония, стр. 571—616; Труды и Дни, стр. 47—105. (Прим. РеД.)
40 Т. Гомперц. Греческие мыслители
в глубокую древность любили сочетать имена Гомера и Гесиода, как творцов греческого пантеона.* На самом же деле они были скорей противниками.15 Безудержная, не смущающаяся проти воречиями сказаний фантазия ионийских певцов была столь же чужда доморощенной, всеупрощающей и систематизирую щей мудрости беотийского крестьянина, как гордый, радостный дух их знатных слушателей — темным думам пригнетенных к земле пахарей и сельчан, для которых слагал свои песни Гесиод.
«Теогония» его заключает в себе и космогонию — родословие богов есть вместе с тем родословие мира. Нас интересует здесь преимущественно второе, и мы сперва предоставим слово поэту. «Сначала, — возвещает он, — возник Хаос, затем „широколонная“ Гея (земля) и Эрос, прекраснейший среди богов, властный над духом смертных и бессмертных и ослабляющий мощь их членов. Из Хаоса возникли Эреб (мрак) и черная ночь, которые, совокупившись, породили светлый Эфир и Гемеру (день). Гея прежде всего родила из себя самой звездное небо, высокие горы и Понт (море); от союза ее с Ураном родилась обтекающая землю Океан-река, а также множество существ»; с одной сто роны — мощных чудовищ, с другой — почти аллегорические фигуры — так, среди них встречаются и божества-молнии, име нуемые Циклопами, и великая богиня морей Тефида. От брака Океана и Тефиды произошли источники и потоки; двое других детей неба и земли родили бога-Солнце, богиню-Луну и Зарю. Эта последняя от союза с богом звезд (Астерием), как и она, внуком неба и земли, рождает ветры, утреннюю звезду и другие небесные светила.
Эта концепция частью несет на себе печать младенческой наивности и не нуждается в объяснениях.16 «Меньшее проис ходит из большего» — потому горы порождены землей, потому могучий океан является отцом меньших потоков и ручьев, потому маленькая утренняя звезда кажется сыном широко рас простирающейся зари, а другие светила небесные, естественно, становятся ее братьями. Не так очевидно происхождение дня из ночи,** ибо возможна была бы и противоположная концеп-
* См. прим, и доб. Т. Гомперца. Речь идет о теологическом «монизме» Гесиода и «дуализме» Гомера, предполагаемом на основании т. н. «гоме ровской теогонии» из «Илиады» (XIV 201, 302). (Прим, ред.)
** См. прим, и доб. Т. Гомперца.
Часть первая. Введение |
41 |
и, действительно, в одном древнеиндусском |
гимне поэт |
° ается вопросом: создан ли день прежде ночи или ночь прежде я? Но все же принятый Гесиодом взгляд может быть назван более естественным, ибо мрак сам по себе представляется нам извечным, не требующим себе объяснения состоянием, тогда как появление света всякий раз вызывается особым событием, будь то восходом солнца, сверканием молнии или огнем, за жженным человеческой рукой.17 Но если здесь мы видим перед собой как бы зачатки мысли начавшего задумываться и раз мышлять человеческого духа, историю которых мы легко можем вычитать из них самих, то иной представляется нам та часть повествования, которая говорит о самом происхождении мира. Здесь поражает нас прежде всего краткость и сухость из ложения. Хаос, земля и Эрос — в мановение ока выступают на сцену. Нет ни одного указания на причину их появления. Возникновение земли отделяется от возникновения хаоса крат ким словечком «а потом». Нет ни одного намека на то, как это произошло, возникла ли земля из хаоса и если да, то в силу какого процесса. Ни словом не объясняется также и первенствующее положение бога любви на ступенях мироздания. Правда, на это можно было бы заметить, что для того, чтоб могло осуществляться совокупление, должно было прежде по явиться в мире начало его, начало любви. Но зачем же поэт не пользуется этим в дальнейшем изложении, зачем он нигде не указывает на связь этих явлений? Более того, зачем он как бы умышленно скрывает ее? Ибо эпитеты, которыми наделен здесь Эрос, а также его появление в дальнейшем рассказе вместе с Гимером (вожделение) в свите Афродиты пробуждают в нас скорее иные образы, чем образ мощного жизнедателя, мирообразующего, извечного духа, который один здесь был бы у места и с которым мы, действительно, встречаемся в других космо гониях, где вместе с тем мы видим попытки к выяснению его происхождения и его задачи.* Несомненно лишь то, что целая пропасть отделяет того, кто, подобно Гесиоду, так бегло, поверхностно отмечая лишь существеннейшие моменты, рисует картину мирообразования, от тех, которые полагали все силы своего младенческого разума на разрешение великой тайны.
См. прим, и доб. Т. Гомперца.
1
42 Т. Гомперц. Греческие мыслители
Гесиод дает нам одну лишь пустую оболочку и шелуху, когда-то хранившую живое зерно, и не возникшую бы без него, как без улитки не возникла бы и раковина — ее создание и жилище. Мы видим перед собой сухой гербарий мыслей, живой рост и постепенное развитие которых нам не дано подслушать. Вместо непосредственного восприятия выступает процесс умозаключе ний, исходным пунктом которого является смысл имен, напо ловину непонятных самому автору. Из этих имен мы должны заключить о том мыслительном процессе, последним следом которого являются они. При этом нам могут оказать помощь ссылки на родственные образы, встречающиеся как у других народов, так и у самих греков. Мы уже вкратце указали на природу Эроса, и теперь нам важнее всего уяснить себе значение Хаоса.18
Представление о нем так же относится к понятию о пустом пространстве, как смутное раздумье первобытного человека — к умозрительному мышлению зрелого мыслителя. Древний че ловек пытался вообразить себе первичное состояние мира как можно более противоположным нынешнему. Было время, когда не было еще земли со всем, что она несет и заключает в себе; не было и тверди небесной. Что же было тогда? Простирающаяся из высочайшей высоты до глубочайшей глубины и беспредельно растянувшаяся вширь пустота, которая и теперь еще зияет между небесной твердью и землей. Вавилоняне называли ее «Apsu» — бездна или «Tiamat» — пучина;* скандинавы звали ее «ginnunga gap* (the yawning gap) — разверстая пустота — выражение, первое слово которого происходит из того же корня, как и наше «зияние», и греческий «хаос».** Кроме того, эта зияющая пустота, эта разверстая бездна представлялась вооб ражению совершенно черной и мрачной по той причине, что, согласно предпосылке, породившей самое представление об этой бездне, в то время еще не существовал ни один из источников света. Это обстоятельство было также причиной того, что во ображение созерцателя обращено было скорее на глубину хаоса, чем на высоту его, ибо с понятием высоты в уме нашем не разрывно связано представление о свете и сиянии. Этот хаос занимает собой все видимое человеком или угадываемое им,
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
**См. прим, и доб. Т. Гомперца.
Часть первая. Введение |
43 |
доступное его мысли пространство. Ибо за грани земли |
|
СЛ е дополнения — небесного свода с его светилами — не про-
И |
оается ни мысль, ни знание его; тут кончаются и его пред- |
С |
ствие, и самое любопытство. Он достигает предела своей |
|
ыслительной силы, расширяя до бесконечности расстояние |
щеЖДУ землей и небом: два других измерения пространства мало занимают его, почему во всей этой концепции сделано как бы упущение и не выяснено, конечно ли или бесконечно протяжение вширь.
Таким образом, Гесиод воспринял не только инвентарь на ивных народных сказаний, но и достояние древнейших умо зрительных построений. Правда, эти последние отражены им в такой грубой и несовершенной форме, что его немногочис ленные указания ценны лишь как свидетельства о том, что уже в его время делались попытки подобного рода, и дают только самый общий их • очерк. Более подробное содержание их мы попытаемся — конечно, лишь с большей или меньшей вероятностью — вывести из позднейших памятников. Там же рям удастся определить степень умственного развития, на ко торой создавались эти попытки. Однако прежде чем покинуть Гесиода, следует обратить внимание на одну особенность его изложения, которая также несет на себе печать умозрительного духа. Он проводит перед нами, вплетая их в родословие богов, целый ряд существ, едва облеченных или даже вовсе не обле ченных в ту жизненную образность, которая свойственна по рождениям наивной веры. Так, например, вряд ли кто поверит, чтоб «лживые речи» когда-либо воистину представлялись оду шевленными существами.* Между тем, они появляются среди потомства Ириды ** (раздор) вместе с «подневольным трудом», ♦слезными горестями», «битвами и сечами». То же можно сказать и о порождениях Ночи, к которым, наряду со сравни тельно жизненными мифическими образами: Мойрами (боги нями судеб), Иридой, Сном и Смертью и т. д., принадлежат также и совершенно безобразные олицетворения «пагубной ста рости» и «обмана»; связь этого последнего с ночью объясняется,
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
**T)Spi8a — в «Теогонии» Гесиода порождение Ночи, персонификация Распри и Раздора. (Прим, ред.)
1
44 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
вероятно, тем, что он боится света, первую же мы встречаем здесь лишь по той причине, по которой относим все печальное и враждебное к царству тьмы и мрака, что отражается в таких выражениях, как «черные дни» и «темные думы». Кто может решить, в какой степени и здесь Гесиод зависит от своих предшественников? Но может быть, будет правильнее всего видеть в этих чисто умственных добавлениях выражения его индивидуального духа.
fS & E d b clla id la iiJln c Jl^ ciJb cJla c JL a cJla cJ rJH] P 1^ R .4 S 3 ПЛЗ Е.Ч Р Ч В З F?-1*! ELS g-g [Hcl S 3 laci b cl la cJla cJb cJla ci ЕГЭEel
p iic m
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Древнеионийские натурфилософы *
1. Богатому расцвету умозрения должно было предшество вать накопление отдельных знаний. В этом отношении эллинам выпал удел счастливых наследников. И халдей, наблюдавший течение светил на кристально ясном небе Месопотамии и от крывший опытный закон повторности затмений больших не бесных тел, и египтянин, измерявший пахотную землю, опус тошаемую и, в то же время, оплодотворяемую водами Нила, чтобы установить ложащуюся на нее подать и в подмогу себе создавший искусство черчения, заключавшее в себе зачатки геометрии — и тот, и другой, сами того не ведая, служили греческой науке.** Здесь мы должны обратить внимание на одну, и, может быть, величайшую удачу, выпавшую на долю эллинскому народу. Поскольку простираются наши историчес кие познания, мы лишь там встречаем начатки научного ис следования, где существование организованного жреческого и ученого сословия обеспечивает собой необходимый для этого досуг в соединении с непрерывностью предания. Однако именно там первые шаги часто оказываются и последними вследствие того, что добытые научные теории, слившись неразрывно с Религиозными положениями, подобно им застывают в безжиз ненных догмах. Помочи, без которых не может обойтись ребе нок, обращаются в путы, связывающие движения взрослого
*См. прим, и доб. Т. Гомперда.
**См. прим, и доб. Т. Гомперда. См. также: Ван-дер-Варден Б.
пробуждающаяся наука. И. Рождение астрономии. М., 1991. (Прим.
РвД.)
46 Т. Гомперц. Греческие мыслители
человека. Поэтому-то для успешности и свободы духовного про. гресса эллинов столь неоцененным благом было как то, что его культурные предшественники имели жреческую организацию, так и то, что у них самих ее никогда не было: таким образом, будущие носители научного развития человечества одновремен но пользовались преимуществами и были освобождены от не выгод, связанных с существованием ученого жречества. Опи раясь на подготовительную работу египтян и вавилонян, ничем не связанный греческий гений мог устремиться вверх и отва житься на полет, открывший ему высшие цели. Взаимоотно шение творца истинной, обобщающей науки и его двух предтечь в культуре, накопивших и доставивших ему нужный на это сырой материал, может быть выражено словами Гете: «пророк справа, пророк слева, а мировое дитя посередине».
Накопление познаний о природе и способов подчинения ее сил, особенно увеличившееся в Греции в эти века, повлекло за собой следствия двух родов. В области религии стало посте пенно разрушаться представление о Вселенной как об арене, где сталкиваются и взаимно перекрещиваются бесчисленные прихотливые воли; в этой области возрастающее сознание за кономерности хода вещей сказалось в подчинении множества отдельных божеств мироправящей воле единого высшего руко водителя судеб. Политеизм все больше склонялся к монотеиз му — на отдельных фазах этого превращения мы остановимся впоследствии. Но одновременно с этим более точное знание и углубленное наблюдение процессов природы побуждало к раз мышлению над строением вещественных факторов ее; не один только мир богов, духов и демонов стал привлекать к себе внимание истолкователя природы. Космогония стала постепенно отделяться от теогонии. На первый план выступила проблема вещества.19 Существует ли в действительности такое множество по самой природе своей различных веществ, как заставляет нас думать чувственное многообразие вещей? Или же возможно свести эту бесконечную множественность к небольшому, очень небольшому числу — если не к единству? Неужели растение, получающее питание из земли, воздуха и воды, и само служащее питанием животному, тогда как животные отбросы в свою очередь питают его, — неужели растение, разлагающееся в кон це концов, подобно животному, на эти переименованные первые вещества, по природе совершенно чуждо ему, или же эти два,
Часть первая. Глава первая. Древнеионийские натурфилософы 47
холящиеся в постоянном круговращении существа, суть толь- * видоизменения первоначально однородных веществ или даже К° ого вещества? Не возник ли мир из такого вещества, а не з пустоты, хаоса или темного ничто, и не вернется ли он в него обратно? Можно ли постигнуть и установить некий общий закон смены этих превращений формы? Вопросы такого рода встали отныне перед мыслью наиболее глубоких умов, посвя щенных в начало позитивной науки. Правда, что зачатки по добных размышлений не чужды и гомеровскому эпосу. При помним те места, где вода и земля рассматриваются как со ставные части, на которые распадается человеческое тело, а еще более те, где Океан именуется первоисточником всех вещей, ипя же он вместе с богиней вод Тефис — четой, породившей всех богов.* Здесь отголоски древнейшего фетишизма сливаются с предвестиями положительного естественно-научного знания. Но теперь эти стародавние представления не только утрачивают всякую мифическую оболочку, но и доводятся с неумолимой последовательностью до самых крайних выводов своих. На свете выступают две основные идеи современной химии, значительные сами по себе, но еще более значительные в своем соединении: идеи элементов и неразрушимости материи. К верованию в эту последнюю приводит двойной ряд соображений. Если вещество может, не подвергаясь разрушению, испытывать столь многие превращения, как на это указывает круговорот органической жизни, то сама собой напрашивается мысль о том, что оно вообще неистребимо, и что уничтожение его всегда лишь ка жущееся. С другой стороны, более обостренное наблюдение открывало и в самих процессах, наиболее походивших на унич тожение, как, например, при усыхании согретой воды или при сгорании твердых тел, некоторые остатки, в форме ли водяных паров или дыма и пепла, наводившие на предположение о том, что и в данном случае не имело места уничтожение вещества в собственном смысле, переход его в ничто. Если здесь мы встречаемся с гениальным предвосхищением новейших учений, истинность которых была окончательно, с весами в руках, Подтверждена лишь великими химиками XVIII в., и прежде всего Лавуазье, то в другом вопросе умозрение ионийских «фиggQJioroB» опередило завоевания науки и наших дней. Смелый
* См. прим, и доб. Т. Гомперда.
48 |
Т. Гомперц. Греческие мыслители |
полет их мысли не остановился на принятии известного коли чества неразрушимых элементов; он мог успокоиться только на представлении о том, что все вещественное многообразие исходит из одного единого элемента или первовещества. На этот раз — заметим кстати — неопытность стала матерью муд рости. Однажды пробужденное стремление к упрощению не могло уже остановиться, подобно колесу, которое пустили в ход и которое катится, пока не наткнется на препятствие. Мысль переходила от безграничного количества к ограниченной множественности, а от этой — к единству; противоречащие это му факты, воздвигавшие перед ней преграды и призывавшие ее к остановке, не смущали ее. Таким образом, неукротимая младенческая мысль той ранней поры дошла до идеи, которая впервые теперь после преодоления бесчисленных трудностей снова забрезжила зрелой и умудренной науке. Самые передовые из естествоиспытателей наших дней снова прониклись верой, что те семьдесят с чем-то элементов, фактически известных современной химии, не являются еще окончательным резуль татом анализа, а только временной остановкой на пути все далее идущего разложения материального мира.*
2.Родоначальником всего этого направления называют Ф а
леса Ми лет ск ого . ** Этот замечательный человек был про дуктом скрещения рас: в его жилах текла греческая, карийская и финикийская кровь. В соответствии с этим ему была присуща вся разносторонность ионийского духа, и предание сохранило его образ, отливающий самыми разнообразными красками. То оно рисует его образцом чуждого жизни, всецело погруженного
o n w
в свои исследования мудреца, который, заглядевшись на звез ды, падает в колодец; то оно наделяет его склонностью упот реблять свои познания в целях личной выгоды; то, наконец, приписывает ему совет, данный будто бы его согражданам, малоазийским ионянам, — совет этот, являющийся верхом го сударственной мудрости и дальновидности, клонился не более
*См. прим, и доб. Т. Гомперца.
**См. прим, и доб. Т. Гомперца. По Диогену Лаэрцию, Фалес родился «в первый год тридцать пятой олимпиады (т. е. в 640 г. до н. э.), а умер... в пятьдесят восьмую олимпиаду (548—545 гг. до н. э.)». Но эти
сведения легендарны. Си.: Диоген Лаэрций. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов, I 37—38. (Прим, ред.)