Т. Гомперц - Греческие мыслители том 1

Не заслуживающее доверия предание называет его учеников Ферекида.* Несомненно, что все те разнообразные познания из которых сложилось его многогранное и блестящее научное образование, он приобрел в своих дальних странствиях (веро­ ятно, немало приукрашенных и преувеличенных впоследствии легендой). Да и как иначе мог бы он утолить свою жажду познания в эпоху, сравнительно столь бедную литературными памятниками, и как мог бы заслужить хвалу, бессознательно заложенную в порицании эфесского мудреца? Было бы странно, если бы столь горячий адепт математики не посетил ее роди­ ны,** Египта, куда еще и два столетия спустя Демокрит, Платон и Евдокс *** направлялись ради той же цели. Наконец, никак нельзя оспаривать того, что из жреческих обычаев Египта он заимствовал многое такое, что впоследствии стало отличитель­ ной чертой его пифагорейского союза. Недаром историк Геродот, являющийся в данном случае правдивым свидетелем, не заду­ мываясь, называет «орфиков и служителей Вакха — пифаго­ рейцами и египтянами», вполне определенно указывая на общий источник центрального в религиозном учении пифагорейцев верования в переселение душ.**** Мы не знаем, видел ли также Пифагор золотые купола Вавилона; но есть много вероятий, что жаждущий познания эллин посетил и эту твердыню древней культуры и воспринял хранящиеся там местные и чужеземные предания. Достигнув зрелого возраста, он покинул родину, находившуюся в то время под властью Поликрата,***** и на­ правился в южную Италию, где его реформаторские стремления нашли самую благодарную почву. В Кротоне, славящемся здо­ ровым местоположением, искусными врачами и могучими ат­

*См. прим, и доб. Т. Гомперца.

**См. прим, и доб. Т. Гомперца.

***Евдокс Книдский (ок. 408—355 гг. до н. э.) — ученик и по­ следователь Платона, по легенде, сопровождавший его в путешествие по Египту и Востоку в 390—389 гг., впоследствии — знаменитый математик, астроном и географ. (Прим, ред.)

****Пифагорейская традиция свидетельствует, скорее, обратное, а именно учительство Пифагора. (См.: Жмудь Л. Я. Наука, философия и религия в раннем пифагореизме. СПб., 1994, с. 51—52. Книга содержит обширнейший историко-биографический и библиографический материал по многим важнейшим проблемам пифагореизма.) (Прим, ред.)

*****Поликрат — в 538—522 гг. до н. э. установил тиранию на

о.Самосе, содействовавшую развитию экономики и культуры. (Прим, ред.)

летами, городе, на месте которого растет теперь дикий бурьян и об имени которого напоминает лишь название жалкого ры­ бачьего поселка Cortona, развернул он свою многостороннюю деятельность. Ахейская колония была только что разбита в борьбе со своим давним соперником, богатым Сибарисом; уни­ зительное покорение подготовило души к этическим, рели­ гиозным и политическим преобразованиям, и реформаторпришелец широко использовал такое настроение. Он основал свой орден-союз, объединявший как мужчин, так и женщин, разграничил степени посвящения и, мудро распределив по гра­ дации тяжесть выполнения орденских правил, распространил его влияние на самые широкие круги. Быстрое возвышение города, ознаменовавшееся установлением строгого аристократи­ ческого правления и проявившееся в военных победах, было плодом реформы, в скором времени захватившей и другие города Великой Греции — Тарент, Метапонт, Каулонию и др. Однако реформа не могла не вызвать отпора: борьба классов неизбежно должна была обостриться после того, как аристо­ кратическая партия, сплотившись благодаря особенным догмам и ритуалам в братство, тесно объединенное верованиями и образом жизни, стала еще надменнее, чем прежде, относиться ко всей массе своих сограждан, составляя как бы отдельный народ в своем народе. К требованию об увеличении политических прав примешивался протест против вторжения чужеземца с его невиданными новшествами, а также личная обида тех, которые желали войти в братство, но не были в него приняты. Ката­ строфа, столь же страшная, как та, которая положила конец существованию ордена тамплиеров, разразилась в Кротоне над пифагорейским союзом, все члены которого, по преданию, по­ гибли в огне на одном из своих собраний (около 500 г. до Р. X.).* Сведение об этой катастрофе слишком смутно, чтобы можно было решить определенно, пал ли жертвой ее и сам

*По мнению Ямвлиха (О пифагорейской жизни 248), заговор случился

вотсутствие Пифагора, который в это время был в отъезде. Затем, спасаясь

от врагов, с которыми он столкнулся в Мегарах и Таренте, Пифагор бежал в Метапонт, где, как сообщает Порфирий (Жизнь Пифагора 57), погиб от голода, спасаясь в святилище Муз. Ок. 450 г. до н. э. пифагорейский союз в Южной Италии постиг новый удар: были сожжены дома пифаго­ рейцев, многие из них убиты, другие спаслись бегством в Грецию (См.: Жмудь Л. Я. Указ. соч. С. 83). (Прим, ред.)

Пифагор, или же его тогда уже не было в живых. Та же участь постигла филиальные отделения ордена. После того еще встре­ чались приверженцы пифагорейства, но пифагорейский союз был уничтожен. В греческой метрополии Беотия приютила последних представителей этой школы, и великий Эпаминонд * в юности обучался у них; другие перекочевали в Афины, где они подготовили слияние пифагорейства с учениями других философских школ, особенно сократовской. В конце концов пифагорейство естественно распалось на составные элементы, которые только волей могучей личности могли быть связаны

вцельную систему, хотя и лишенную внутреннего единства. Строго научная часть его учения, физико-математические дис­ циплины, перешли в ведение специалистов-исследователей, тог­ да как религиозные и суеверные догмы и ритуалы сохранились

вкругу орфиков.

2.К первой из этих двух областей относятся бессмертные заслуги этой школы. Благоговейно склоняемся мы перед гением

людей, впервые указавших путь к постижению сил природы и к окончательному господству над ними. Но сперва нам следует сделать замечание общего характера. И в древности, и в новые времена не раз и не без основания укоряли пифагорейцев в необузданной фантазии и отсутствии трезвости. Тем утешитель­ нее сознание, что если господство чувства и воображения и ими порожденное пристрастие к красоте и гармонии и являлись порой помехой научному исследованию, то, с другой стороны, они же в значительной степени оплодотворили и окрылили его. Пифагор с горячим рвением отдавался музыке, которая в среде его последователей навсегда сохранила первое место как лучшее средство возвышения и укрощения страстей. Не отдавайся он так страстно этому искусству, он, конечно, никогда не дошел бы до своего важнейшего и самого богатого результатами от­ крытия — установления зависимости высоты тона от длины колеблющейся струны. Монохорд, на котором он производил*

* Эпаминонд — беотийский государственный деятель, в 379 г. до н. э. основал Беотийский союз с демократической ориентацией, провел про­ грессивную военную реформу, результаты которой впоследствии были использованы и развиты Александром Македонским. Погиб при Мантинее в 362 г. до н. э. (Прим, ред.)

1

речащие одна другой, попытки ионийских фисиологов найти первостихию, единое неизменное начало, лежащее в основе всего изменяющегося. Гипотезы Фалеса и Анаксимандра не могли надолго успокоить мысль; но лежащее в основе их общее им стремление найти неподвижный полюс среди потока явлений могло и должно было пережить все неудачные разрешения этой задачи. И вот изумленному взору Пифагора и его учеников открылись многообещающие дали всеобщей закономерности природы, связанной с числовыми отношениями. Неудивительно, что этот формальный первопринцип на время оттеснил мате­ риальный и вместе с тем встал на его место в качестве некоторого quasi-материального начала.34 Вопрос о первосущности как бы упал или, точнее, он принял новый облик. Ни огонь, ни воздух, ни начало, заключающее в себе все материальные противопо­ ложности, как «беспредельное» Анаксимандра, не признаются более сущностью мира — на опустевший престол возводится теперь воплощение мировой закономерности, само число. Не только предшествующая эволюция проблемы первостихии, о которой мы только что упомянули, привела пифагорейцев к тому, чтобы видеть в числе помимо выражения всеобщих от­ ношений еще и — что нам кажется необъяснимым извращением естественных понятий — глубочайшую сущность мира; — на это наводил их еще и другой ход мысли. В исследованиях этой школы качество вещества играло несравненно меньшую роль, чем его пространственные формы. Между тем возраставшая привычка к абстрактному мышлению побуждала считать по­ нятие тем более основным и ценным, чем оно было отвлеченнее

иоторваннее от конкретной действительности. Мы обладаем способностью в уме отвлекать от тел замыкающие их плоскости

иот плоскости — ограничивающие ее линии или, выражаясь точнее, отвлекаясь от телесного и от плоскостного, мы можем созерцать линии и плоскости, как если бы они воистину су­ ществовали самостоятельно. Пифагорейцы, как об этом ясно свидетельствует Аристотель,* приписывали этим абстракциям не только полную, но даже большую реальность, чем тем кон­ кретным вещам, от которых они были отвлечены. «Тело, — так рассуждали они, — не может существовать без ограничи­ вающих его плоскостей, тогда как они могут существовать без

*См. прим, и доб. Т. Гомперца.

Большая часть, говорим мы, ибо одна часть этого учения

ипритом самая поразительная, на первый взгляд, по крайней мере, не подходит под это объяснение. К числу сведены были не только вещи внешнего мира, но и мир духа. Так, любовь

идружба в качестве гармонии находящей свое высшее прояв­ ление в октаве, отождествлялись с восьмерицею, здоровье — с седмерицею, справедливость — с квадратным числом, это пос­ леднее, вероятно, потому, что понятие возмездия — равным на равное — напоминало образование числа из двух равных фак­ торов. Вероятно, сходные с этим связи по ассоциации идей

соединяли понятия с соответствующими им числами и в тех случаях, в которых мы уже больше не можем проследить этой связи. Но что же, в конце концов, означает эта исполненная великой серьезности игра мысли? Что разумели пифагорейцы своим утверждением, что и в области духа, и этики число составляет истинную сущность всего? Ответ на это будет таков: после того как число было возведено в высший тип реальности в царстве тел, естественно было подчинить тому же типу и другие реальности, а такими в ту эпоху, как еще и долго потом, считались понятия, рассматриваемые нами теперь как абстракции. Как нам ни трудно себе это вообразить, но несо­ мненно, что пифагорейцы стояли как бы перед некой дилеммою: или отвергнуть самое существование здоровья, добродетели, любви, дружбы и т. д., или же признать основной их сущностью то же, что считалось зерном всей остальной реальности, а именно число. Не следует также забывать о тех чарах, которые, как на то указывает история религий, заключаются в числе не только для суеверной массы, но и для самых утонченных и сильных умов; легко себе представить, с какой одурмани­ вающей силой атмосфера этих всеобъемлющих абстракций ох­ ватывает того, кто или безраздельно пребывает на этих высотах, или же не находит им достаточно сильного противовеса в других занятиях и других способностях. Святость троицы выступает перед нами уже у Гомера в тех молитвах, которые в одном призыве объединяют триаду богов (Зевса, Афину и Аполлона). В культе предков, выделяющем из общей массы отца, деда и прадеда как т р и т о п а т о р е с (триада отцов), как и в числе очистительных жертв, обрядовых приношений, поминовений усопших, в числе граций, парк, муз и т. д., это число так же, как его квадрат — девять, занимает у греков и италийцев пер­

венствующее положение, не менее чем у восточной ветви арий-

цев, — не говоРя уже о индусской Тримурти (троице Брамы, риШНу и Шивы) и родственных представлений — троичности цервосущностей у орфиков и Ферекида. И когда пифагорейцы обосновывают святость этого числа тем, что оно вмещает в себе начало, середину и конец, то этот аргумент оказывает некоторое влияние и на высокоразвитой ум Аристотеля. Не без удивления встречаем мы в умозрениях Джордано Бруно и Огюста Конта сильные отголоски пифагорейской метафизики числа. Место, которое в этой последней принадлежит троице, четверице и декаде, у Огюста Конта в позднейшей, религиозной фазе его, переходит к четным числам.* Наконец, один из отцов естест­ вознания в XIX в., Лоренц Окен, не задумался поместить среди своих афоризмов следующее положение: «Все, что реально, что полагаемо, что конечно — создалось из чисел; или точнее: все реальное — не что иное,, как число».** После этого нас не должно удивлять в устах Пифагора чудодейственное учение о том, что в единице, монаде, заключены обе глубочайшие, об­ разующие первооснову мира, противоположности неограничен­ ного и ограниченного, что из их смешения, произведенного гармонией, возникли числа, составляющие сущность всех вещей и, следовательно, весь мир, причем нечет соответствует огра­ ниченному, а чет — неограниченному, что, затем, декада являет собою совершеннейшее число, ибо составляет сумму четырех первых чисел (1+2+3+4) и т. д., и т. д. Также нам нечего дивиться на зародившееся в Вавилоне и жадно подхваченное и высоко чтимое пифагорейцами учение о «таблице противо­ положностей»,*** посредством которого из мирообразующего контраста ограниченного и неограниченного возникает целый ряд из девяти других противоположностей — противоположнос­ тей покоя и движения, нечета и чета, единого и многого, правого и левого, мужского и женского, прямого и кривого,

*См. прим, и доб. Т. Гомперца.

**См. прим, и доб. Т. Гомперца. Лоренц Окен (1779—1851), не­ мецкий натурфилософ, последователь Шеллинга. Согласно его учению, каждая ступень развития органических форм реализует предустановленную идеальную форму.

***См. прим, и доб. Т. Гомперца. См. также фрагменты Филолая в изд. А. В. Лебедева (Фрагменты..., с. 435); Аристотель. Метафизика А 5 ^86 а 13. (Прим, ред.)