15. Лирика и поэмы Евтушенко. Анализ 1-2 произведений

Поэты-«шестидесятники» наиболее остро восприняли «оттепель» и выразили ее. Наученные видеть в поэзии прежде всего акт гражданского поведения, они мучительно переживали открывшуюся правду о том, что получило обтекаемое название «преступления культа личности», и бескомпромиссно отвергли притязания сил вчерашнего дня на сохранение своей власти. Свой публицистический пафос они нередко выражали в откровенно риторической форме, порой прибегая к прозрачным аллегориям.

Первый сборник Евгения Александровича Евтушенко (род. в 1932 г.) «Разведчики грядущего» (1952) был ученическим -- поэт назвал эту книжку «ходульно-романтической». В стихах, посвященных работе геологов, было немало риторики, описательности. Но уже в следующих книгах - «Третий снег» (1955), «Шоссе энтузиастов» (1956), «Обещание» (1957) - голос поэта звучит отчетливее и увереннее.

В книгах 50-х годов выразились сильные стороны его поэтического дарования: лиризм, непосредственность, исповедальность.

В раннем стихотворении «Я шатаюсь в толкучке столичной…» (1954) возникает образ героя - одного из многих, но в чем-то особенного («возмутительно нелогичный, непростительно молодой»), хорошо передана общая атмосфера времени, ощущение весны и молодости. В герое располагает к себе, вызывает доверие искренность, открытость миру. Подкупает и юношеское упоение жизнью и собою, отсутствие самоуверенности, быть может, даже некоторая растерянность(«Наделили меня богатством. /Не сказали, что делать с ним»).

Лирическое «я» в ранних стихах Евтушенко носит отчетливые автобиографические черты, и в то же время поэт стремится выявить в нем нечто общезначимое. Так, персонаж стихотворения «Я сибирской породы…» (1954) ближе к схеме утвердившегося в литературе тех лет молодого положительного героя. В этом юноше все логично и закономерно («Раздавалась команда… / я заклепки клепал / и глубокой лопатой, / где велели, / копал. / …а топор мне вручали, / приучали к труду»). Отсюда черты некоей самонадеянности, бахвальства («Не боюсь я обиды, / не боюсь я тоски. /Мои руки оббиты /и сильны, как тиски. / Все на свете я смею, /усмехаюсь врагу, / потому что умею, / потому что могу»).

В герое стихотворения «Я у рудничной чайной…» (1955) заметно проступает поза, рисовка («молодой и отчаянный», «пью на зависть любому», «и беда нипочем»). Но настроение его неустойчиво («Горячо мне и зыбко…»; «Может тоже заплачу / и на стол упаду…»). Обращает на себя внимание щедрое и непринужденное использование своеобразной «евтушенковской» ассонансной, корневой ударной рифмы: чайной -- отчаянный, к устам -- хрусталь, сумку -- стукнул, сапоги -- сыпани, зыбко -- Зинка и др.

Одно из лучших стихотворений раннего периода творчества, в котором Евтушенко обратился к военной теме и которое с неизменным успехом читал на вечерах, - «Свадьбы» (1955). На первый взгляд, это своего рода жанровая зарисовка. Но здесь все пронизано ощущением трагедийности происходящего. Военная тема – и даже – эпоха – выразительно показана глазами подростка своего поколения.

Летят по стенам лозунги, Что Гитлеру капут, А у невесть! слезыньки горючие текут. … Невесте горько плачется, Стоят в слезах друзья. Мне страшно. Мне не пляшется, Но не плясать - Нельзя.

В том же году Евтушенко пишет программное стихотворение «Пролог» (1955): «Я разный - / я натруженный и праздный. /Я целе- / и нецелесообразный. / Я весь несовместимый, / неудобный, / застенчивый и наглый, / злой и добрый».

Здесь было и полемическое утверждение реальной сложности и противоречивости в характере героя, его «торжествующей жадности» к жизни и, таким образом, богатства и разнообразия окружающего мира и, соответственно, воплощающего его искусства:

Хочу искусства разного, как я!… Я в самом разном сам собой увиден. Мне близки и Есенин, и Уитмен, и Мусоргским охваченная сцена, и девственные линии Гогена.

Упоение жизнью, готовность отозваться на сиюминутные запросы дня обусловили дальнейшее развитие поэзии Евтушенко, в частности появление его публицистических и политических стихов, получивших широкую известность. Отчетливее становились мотивы раздумий, гражданские и публицистические интонации, «антикультовая» направленность стихов, Большой общественный резонанс в стране и в мире получили его стихотворения «Бабий Яр» (1961), «Наследники Сталина» (1962).

Критически рассматривая многие явления жизни, поэт с тревогой и беспокойством говорил о трудностях и противоречиях в характере своего героя («Я что-то часто замечаю, / к чьему-то, видно, торжеству, / что я рассыпанно мечтаю, / что я растрепанно живу»).

Вместе с тем в начале 60-х годов в творчестве поэта нарядус тягой к «злобе дня», фельетонной публицистичности, ораторской риторике идет углубление раздумий, отчетливее становятся нравственно-гуманистические мотивы творчества, о чем свидетельствуют многие стихи книг «Яблоко» (1960), «Взмах руки» и «Нежность» (1962). С пронзительной глубиной нежности и боли, пристального внимания к каждому, даже самому незаметному человеку звучит стихотворение, открывающее последний из названных сборников:

Людей неинтересных в мире нет. Их судьбы как истории планет. У каждой все особое, свое, И нет планет, похожих на нее.

Не случайно в последующие годы его обращение к темам природы, родины, жизни и смерти. В стихотворении «Идут белые снеги…» (1965) герой вбирает боли, тревоги и надежды России, подводя в какой-то мере «предварительные итоги» прожитого, он ощущает глубокое, кровное единство с ней («Алюбил я Россию/всею кровью, хребтом…»; «Пусть я прожил негладко - /для России я жил»). Конечно, есть здесь и некоторый оттенок декларативности, но, бесспорно, преобладает искренность выношенных чувств: «И надеждою маюсь / (полный тайных тревог), / что хоть самую малость / я России помог».

Эти стихи вместе с написанными незадолго до того «Монологом Тиля Уленшпигеля», главой «Казнь Стеньки Разина» из поэмы «Братская ГЭС» с большой впечатляющей силой прозвучали в конце 1965 г. на авторском вечере Е. Евтушенко в Театре эстрады, на котором присутствовали Б. Ахмадулина и А. Вознесенский. Этот вечер стал одним из последних крупных событий эстрадного поэтического «бума» 60-х, хотя авторские выступления поэтов-«шестидесятников», собиравшие большие аудитории, не раз проходили и впоследствии – в 70-е --- 80-е годы.

…

«Шестидесятники» установили какой-то интимный, домашний контакт с явлениями и категориями мегамасштабными — эпохой, историей, человечеством. У Евтушенко, например, поэзия уподоблена Золушке, которая «стирает каждый день, чуть зорюшка,/ эпохи грязное белье.../ и, на коленях/ с тряпкой ползая,/ полы истории скребет» («Золушка»). Образные ассоциации такого рода, радикальные «уравнения» носили эпатирующий характер.

Откровенность лирического героя Евтушенко выглядела на фоне принятого в советской поэзии пуризма вызывающе; правда, и в самом деле она порой сродни юродству (самолюбование самобичеванием), — в грехах своих исповедоваться на миру, перед всем честным народом, рубаху рвать на груди. Но парадокс: в самом акте взыскательной ревизии себя, в самом состоянии душевной муки, в обнаружении собственной неустойчивости, герой Евтушенко находит основания для самоутверждения:

Я разный — я натруженный и праздный. Я целе- и нецелесообразный. Я весь несовместимый, неудобный, застенчивый и наглый, злой и добрый. Я так люблю, чтоб все перемежалось! И столько всякого во мне перемешалось — От запада и до востока, от зависти и до восторга! Я знаю — вы мне скажете: «Где цельность?» О, в этом всем огромная есть ценность! («Пролог», 1955)

Противоречивость характера имеет свою ценность — в ней проявляется нестандартность человека, его принципиальная незавершенность. Он — не как все. И это — хорошо! А муки сомнений, тревог, жалости, которыми изнуряет себя герой Евтушенко, позволяют ему найти ответ на самый мучительный вопрос: кто я — реальность или фикция, состоюсь я или не состоюсь?

Но если столько связано со мною, я что-то значу, видимо, и стою? А если ничего собой не значу, то отчего же мучаюсь и плачу?! («Не понимаю, что со мною сталось?..», 1956)

Герой Евтушенко самоутверждается по формуле: мучаюсь — следовательно, существую! Герой Евтушенко требует внимания к своей душевной жизни, он жаждет чуткости к себе, он взыскует отклика от Других.

Тревожьтесь обо мне пристрастно и глубоко. Не стойте в стороне, когда мне одиноко. В усердии пустом на мелком не ловите. За все мое «потом» мое «сейчас» любите. (1956)

Здесь действует закон лирики — в слове и переживании лирического героя проецируется читатель, потенциальный со-герой стихотворения. Это его личную, а значит — в каждом из нас запрятанную — тоску по душевному отклику оглашает лирический герой Евтушенко. Это он жалуется: «Обидели. Беспомощно мне, стыдно», — и утешается тем, что чувствует «дыхание участья». Это он заклинает: «Весенней ночью думай обо мне/ и летней ночью думай обо мне,/ осенней ночью думай обо мне/ и зимней ночью думай обо мне» («Заклинание», 1960). В душевном отклике со стороны Других лирический герой находит поддержку себе в трудные минуты, он, если угодно, самоутверждается через факт небезразличия Других к нему, наконец, — и это главное — он убежден, что его муки и страдания представляют социальный интерес, заслуживают внимания, заботы и отклика.

Таким парадоксальным и даже шокирующим, но в высшей степени адекватным лирическому сознанию способом Евтушенко утверждает самоценность любого человека и требует чуткости, отзывчивости к его душевной жизни.

Другая принципиальная особенность евтушенковской исповедальности состоит в том, чтовзыскуя чуткости к себе, его лирический герой одновременно открывает свою душу навстречу жизни Других. «Я жаден до людей», — признается он. В его мир входят «Муська с фабрики конфетной», «лифтерша Маша», «Настя Карпова, наша деповская», «Верка, Верочка» со «Скорохода», «дядя Вася», что пишет прошения за всех и обо всем, «бабушка Олёна» с ее больными ноженьками... Это простые советские люди, к повседневной жизни которых обратилось искусство в пору «оттепели». Герой Евтушенко сострадает им и — любуется ими: каждый из них самоценен, и в каждом из них — Россия. Это двуединство образов «простых людей» и России своеобразно озвучено стихом: простенькие ритмы, ломкая рифма и — песенная мелодика,щемящая интонация. (Лучшее стихотворение из этого ряда — «Идут белые снеги».)

Создавая облик своих «простых людей», Евтушенко акцентирует внимание на «стыке» несовместимых подробностей и деталей: «На кляче, нехотя трусившей/ сквозь мелкий дождь по большаку,/ сидела девочка-кассирша/ с наганом черным на боку»; «Хохочет девка в сапогах/ и в маечке голубенькой»... Значит, судьбы этих людей очень трудны, они вынуждены существовать в противоестественных обстоятельствах. И в то же время они таят в себе колоссальное душевное богатство, только надо уметь его разглядеть. Например, в стихотворении «В магазине» (1956), звучащем поначалу как отдаленная пародия на популярный марш «Комсомольцы — беспокойные сердца», создается образ простых русских женщин, что молча, поодиночке идут в магазин по своим хозяйственным делам. И завершается стихотворение символической деталью: «...я смотрю, смущен и тих,/ на усталые от сумок/ руки праведные их». Это принципиальный для Евтушенко ассоциативный ход — увидеть высокое в том, что считается низким, разглядеть необыкновенное в обыденном.

«Людей неинтересных в мире нет» — таков принцип мироотношения лирического субъекта Евтушенко. Он любит этих людей, их жизнь, их беды тоже становятся источником его переживаний. Отсюда — высокий накал его гражданского пафоса. И это общее качество поэзии «шестидесятников». В этом плане они вроде бы не выпадают из наезженной колеи соцреалистической лирики. Но на самом деле они несравнимо расширили диапазон гражданского переживания. Даже если читатель обратится к стихам одного только Евтушенко, то без труда уловит в них нервную рефлексию на практически все сколько-нибудь значительные события в стране и мире, имевшие место в 1950— 1990-е годы.

Широко раздвинув горизонты гражданского переживания и придав ему глубоко личный характер, поэты-«шестидесятники» стремились преобразить традиционный социальный пафос советской гражданской лирики в пафос гуманистический, общечеловеческий. Апофеозом этих усилий стала поэма «Братская ГЭС» (1965) Е.Евтушенко.

Евтушенко, стремясь собрать воедино исповедь и проповедь, историю души человеческой и историю человечества, выстроил в поэме «Братская ГЭС» очень громоздкую конструкцию. Здесь и развернутая аллегория — ведут спор Египетская пирамида (символ рабства) и Братская ГЭС (символ света и свободы), первая утверждает: «Человек по природе раб./ Человек никогда не изменится», а вторая отвечает ей целой цепью исторических новелл об этапах борьбы против рабства, начиная со времен Стеньки Разина и кончая XX веком — с революциями, гражданской войной, Колымой и Воркутой. А далее следует ряд новелл-исповедей современников, участников строительства Братской ГЭС — Нюшки, что пришла из деревни Великая Грязь, диспетчера света Изи Крамера, потерявшего свою любимую в гитлеровском концлагере, инженера-гидростроителя Карцева, которого в советских застенках пытали тем самым светом, что он сам «для счастья добывал». И весь этот разнородный материал стянут главами-скрепами, представляющими рефлексию Автора, который и казнится собственными пороками — прежде всего поверхностностью своей («нахватанность пророчеств не сулит»), и обличает новые, скрытые, лукавые формы рабства («Разные водятся пряточки:/ прячутся в гогот, в скулеж,/ прячутся в мелкие правдочки,/ прячутся в крупную ложь...»), и проповедует, поучает, призывает. В сущности, Евтушенко собрал, связал, стянул в «Братской ГЭС» все основные мотивы своей лирики. Отдельные главы поэмы исполнены большой художественной мощи («Казнь Стеньки Разина», «Азбука революции»), но органического синтеза не получилось — в поэме исповедь и проповедь существуют не вместе, мир человеческой души и мир человечества не образуют единого целого. Видимо, прекрасная объединительная идея, которую провозгласил поэт («Нет чище и возвышенней судьбы —/ всю жизнь отдать, не думая о славе,/ чтоб на земле все люди были вправе/ себе самим сказать: "Мы не рабы"»), оказалась недостаточной основой для единения.