Средние века. Выпуск 75 (3-4)

(торжество принципа государственного суверенитета). Но авторы впали в другую крайность: Вестфальский мир становится проходным, только как подтверждение Аугсбургского религиозного мира 1555 г. и принципа «чья власть, того и вера». Между тем значение Вестфальского мира состоит в дальнейшем развитии принципа свободы совести. Теперь «перемена веры властителя не затрагивала гарантированный религиозный статус населения, становясь частным делом правящей семьи».

Есть в книге и ошибки: авторы пишут о том, что протестанты сформировали так называемый corpus reformatorum. На самом деле объединение протестантов, основанное на Рейхстаге 1653/54 г., называлось corpus evangelicorum.

Авторы представляют двухуровневый характер Священной Римской империи (корона – сословия) общественной организацией. Однако в данном случае речь идет не о социальной структуре, а об организации власти. В плане организации власти Империя представляла собой конфедерацию (союз территориальных государств) во главе с императором.

В томе есть противоречия между разными главами. В главе «Международные отношения XVII в.» Тридцатилетняя война – это общеевропейский конфликт, а в главе «Германия в конце XVI– XVII в.» – внутринемецкий.

М.А. Юсим: Мы сознательно пошли на то, что один и тот же вопрос по-разному освещается в разных главах. Фактология, обобщение и концепция взаимоотталкиваются. Для «Всемирной истории» характерно наличие многих субъектов повествования. Это компендиум. Том нужно было сделать общим и разнообразным, и при этом уложиться в ограниченный объем. Мы сознательно приняли то, что в главах по странам и по международным отношениям материал был подан по-разному, хотя я понимаю и критическое отношение к этому подходу.

А.А. Майзлиш (ИВИ РАН): Мы хотели совершить путешествие на Восток и попытаться осмыслить, насколько это интересно тем читателям, которые занимаются в основном европейской историей. В этой связи я хотела бы спросить присутствующих, получилась ли история регионов за пределами Европы?

П.Ю. Уваров: Если мы составим список того, чего нет в томе, он грозит быть долгим: не хватает периодизации по типам культуры, анализа феномена сословного представительства и т.д., но недостаточное внимание к экономике просто вопиет! Это, увы, отражает состояние нашей науки, мало у нас занимаются экономикой!

Что касается периодизации, то она не нейтральна в идеологическом отношении. В советское время Средние века длились дольше, чем на Западе. За последние 30 лет на Западе за XVI– XVIII вв. утвердилось название «раннее Новое время» («Еarly modern history», «Frühe neue Zeit), во Франции и раньше этот период именовался Histoire moderne, будучи отделен от XIX–XX вв. (Histoire contemporaine). И параллельно история последних пятидесяти лет получила свое отдельное наименование – Contemporary history, Histoire des temps présents. Таким образом, между XVI и XXI столетиями выросли целых три эпохи. В нашей стране наблюдался обратный процесс – с исчезновением советской периодизации Средневековья, XVI в. стремительно приблизился к нам, а если учесть, что Новая и Новейшая история традиционно остаются связанными воедино (что отражено и в номенклатуре университетских кафедр, и заголовке одноименного академического журнала), то «эпоха первоначального накопления» стала практически нашей современностью. Введение термина «раннее Новое время» выглядит в этих условиях наиболее разумным компромиссом.

Если говорить о содержательной стороне эпохи, то для нас важно подчеркнуть, что происходившая в этот период предмодернизация была результатом многовекового процесса. Город XII в. не был «агентом» будущего, это плоть от плоти порождение своего времени. И развитие обществ раннего Нового времени начинается в соответствии с прежней, средневековой логикой, но в конце этого периода во многих, если не в большинстве, регионов планеты логика уже была иной. Вот один пример: никто в XVI в. не начинал реформы ради введения чего-то нового. Сколь ни были новаторскими решения монархов, они все провозглашали своей целью необходимость восстановления старых порядков. В конце этого периода и министры Людовика XIV, и Петр I, и многие другие правители могли не утруждать себя поиском исторических прецедентов проводимых реформ. Помимо прочего, изменилось то, что историки сегодня называют «режимом историчности».

В.Н. Назаров (ИВИ РАН): Нашему сообществу придется смягчить наличие отсутствия работ по экономике. Существует уже шесть лет симпозиум по аграрной истории Восточной Европы; активно изучается XIX в. и совсем мало – XVI в. Но проблема с экономической историей в России, особенно в отношении XVI в. – в том, что источниковая база очень невелика, хотя существуют наработки археологов.

Включение России в середине – второй половине XV в. и особенно в XVI в. в систему Восточной и Северной Европы, затем Европы в целом, бесспорно, влияло на внутриполитическое развитие в самой стране. Ряд признаков позволяют историю России этого времени (несмотря на становление крепостничества во второй половине XVII, а не XVI в.) относить к тому сложному периоду, когда мы имеем дело с гибридом явных черт Средневековья и не менее явных черт Нового времени.

Л.А. Пименова (Исторический факультет, МГУ им. М.В. Ломоносова): Начну с поздравлений. Предпринят самый сложный тип работы. В сборниках статей разность подходов заложена изначально. Тематическая же коллективная монография предполагает, что соблюдается единство подходов. Впрочем, многие читатели ждут определенного концептуального единства и во «Всемирной истории», а его нет. В томе наблюдаются любопытные расхождения: например, во вводной части абсолютизм охарактеризован как универсальный этап в развитии государства на пути от сословного представительства к республике, связанный с неограниченным суверенитетом государя (сразу возникает вопрос – не ограничен он в теории или на практике?). Затем в страновых главах об абсолютизме говорится применительно к Франции и Испании. Так, в главе по истории Франции XVI в. указывается, что абсолютизм – это теория, разрабатывавшаяся французскими юристами, однако современные историки предпочитают говорить о «ренессансной монархии». Таким образом, абсолютизм предстает как теория, но не как практика. Об испанском же абсолютизме речь идет в главе о Нидерландах: получается, что абсолютизм – это взгляд извне, к тому же из враждебно настроенного региона. В главе «Тенденции развития государственности в XVII в.» абсолютизм выступает и как теория, и как практика. В страновых главах он есть в разделах по Франции, Скандинавии и Соединенным Провинциям. В остальных же случаях авторы об абсолютизме не говорят и не нуждаются в этом понятии так же, как Лаплас не нуждался в понятии Бога.

Революциям повезло больше, чем абсолютизму: текст ими насыщен. Есть и военная, и научная революции; упоминается революция информационная. Но во вводной части о революциях говорится в политическом смысле. Вот два явления, в название которых входит рассматриваемый термин. «Славная революция»: сменились люди у власти, но экономические структуры от этого не изменились. Промышленная революция: тут как раз произо-

шла смена экономических структур и, вследствие этого, устоев общества. Но современники этого не заметили, и само понятие возникло к 1830-м годам. Иными словами, о революциях люди заговорили раньше, чем эти революции стали менять экономические устои и строй общества. Нидерландская и Английская революции: обе не подходят под заявленную во вводной части формулировку. Вопрос о том, что революция обязательно должна сопровождаться значительными социальными изменениями, мне кажется натяжкой.

Сомневаюсь также в выборе термина «Контрреформация» во вводной главе. В главе по Франции эти же явления названы «католическим Возрождением», что шире, и представляется мне более удачным. Я знаю, что германисты, например, в Европейском университете Санкт-Петербурга выступают против термина «Контрреформация», поскольку он возник только в XIX в.

М.А. Юсим: Название «Славная революция» возникло в XVII в. Это извечный вопрос – каким языком адекватно описывать эпоху: языком ли современников или терминами сегодняшнего дня. У термина «революция», как и у других, есть своя история. Стремиться к однозначности термина в такой большой книге, как «Всемирная история», невозможно. «Контрреформация»: кто-то считает этот термин устаревшим, но для меня он отражает важные явления, и я не считаю его некорректным. «Католическое Возрождение»: но ведь Реформация сама по себе происходила в лоне католической церкви, а не помимо нее. К тому же об обновлении и reformatio в католической церкви говорят с XI в.

В.А. Ведюшкин: Можно говорить о Контрреформации как об элементе «католического Возрождения»!

Л.А. Пименова: Да, но только как об элементе!

Из публики: А вот в Чехии и Венгрии правильней говорить именно о Контрреформации, поскольку происходят насильственное окатоличивание и борьба с Реформацией.

Н.И. Девятайкина (Саратовский государственный технический университет): Обстоятельства в Академии всколыхнули вузовскую общественность. Об этом свидетельствует одно то, что мы приехали на данное обсуждение в Москву из вузов в декабре7, когда отсутствовать категорически нельзя, особенно членам советов. Новая академическая Всемирная история очень полезна для тех, кто читает курс всеобщей истории, поскольку несет

7Обсуждение третьего тома «Всемирной истории» происходило 11–12 декабря 2013 г. (прим. ред.)

современное знание. Очевиден скачок, присутствуют новые историографические ходы. Есть и неувязки, но их причины понятны: разные авторы, проблемно-страноведческий подход не позволили свести все до мелочей.

Термин «раннее Новое время» – замечательная находка, он позволяет не множить периодов. В «Декамероне», кроме новелл, есть еще мощное обрамление. Нечто похожее произошло и со «Всемирной историей», где есть весьма значительное и очень важное обрамление.

Несколько слов о целевой аудитории. Мне не кажется правильным отмахиваться от учителей как от целевой аудитории. Важно нести новое слово в науке студентам педвузов, которые станут в будущем учителями. Иными словами, главная целевая аудитория – преподаватели современных студентов, и тогда новое знание придет к будущим учителям так, как должно было бы прийти к нынешним.

Небольшое замечание о внутренней периодизации истории культуры Возрождения. С ней очень сложно. Одни тенденции в литературе начинаются раньше, а в искусстве позже. В тексте рассматриваемого тома все рассматривается с середины XIV в. Если бы авторы обозначили имена, было бы понятнее. Подчеркну, речь идет не об имени того или другого ренессансного автора, а о том, как сейчас понимается развитие культуры, о его неравномерности.

М.В. Винокурова (ИВИ РАН): Мы все – заложники своей специализации, и все недостатки и достоинства тома мы видим, исходя из нее. Мне очень импонирует взгляд Л.А. Пименовой и идея того, что воззрения современников и современные оценки не совпадают.

Если вести речь об Английской революции середины XVII в., то можно сказать следующее: мне представляется очень важным значение Акта об отмене рыцарского держания 1646 г., не предоставившего английскому крестьянству, которое составляло большую часть населения страны, свободу деятельности в аграрной сфере и потому придавшего революции консервативный характер. Ввиду того, что крестьянство не получило доступа к земле, была узаконена лишь свобода предпринимательства для дворянства, что повлекло за собой распространение аренды, пауперизацию населения и высвобождение рабочей силы, впоследствии, т.е. в период промышленной революции, ставшей основой формирования армии наемного труда. В какой-то степени консерватизм

Английской революции в отношении крестьянства явился «предпосылкой» бурного протекания промышленного переворота в стране, если рассматривать последний с точки зрения формирования наемного труда и наемной рабочей силы. Не последнюю роль в промышленном перевороте сыграли и парламентские огораживания конца XVIII в., явившиеся заключительным аккордом в процессе обезземеливания английского крестьянства и также явившиеся последствием того, начало чему положил незавершенный, односторонний (в пользу джентри) характер революции. Таким образом, думается, что, анализируя особенности протекания революций раннего Нового времени, есть смысл обращать исследовательское внимание не только на политические их коллизии, но и иметь в виду долговременные последствия социально-эко- номического развития того или иного общества, которые могли повлечь за собой революционные события.

И.Л. Григорьева (Новгородский государственный университет им. Ярослава Мудрого): Во втором томе прекрасно написан раздел по Возрождению XII в., в третьем – по итальянскому Возрождению. Присутствует идея альтернативного развития. В связи с Россией можно говорить о «русском» и «восточном» Возрождении. Прошла недавно конференция, выйдет сборник под редакцией О.Ф. Кудрявцева. Здесь можно опираться на труды Лихачева, Панченко, которые XVII в. в России называют Возрождением (публицисты в XIX в., как, например, К. Леонтьев, тоже говорили о «нашем Возрождении»). О XVIII в.: абсолютизм в России не представлен, определение дано по западному варианту,

аведь самодержавие – не то, что абсолютизм (Лев Тихомиров). XVII в. западные исследователи считают культурно бесплодным. Кроме того, в третьем томе я не увидела раздела о русской культуре.

П.Ю. Уваров: С терминами, как я уже говорил, в нашей современной историографии большая проблема. Термин «абсолютизм» в значительной степени утратил свою привлекательность для западных историков, хотя, кроме Н. Хеншелла, никто не попытался его отменить. В 2006 г. у нас была небольшая рабочая дискуссия об абсолютизме, и О.В. Дмитриева тогда предложила использовать более популярный у западных коллег термин «Новая монархия», делающий акцент не на самовластном характере правления (что легко оспорить даже для эпохи «Короля-Солнце»),

ана новизне принципов управления. Это было бы выходом из положения, если бы не государственные образования, подпадающие

под это определение, но не являвшиеся монархиями (Светлейшая республика Венеция, Папская область, Республика Соединенных провинций и др.). А термин «Новое государство» почему-то не столь убедителен, как «Новая монархия».

Теперь – о термине «революция». Борцы с ним исходят из двух положений: 1) революцией можно называть только то, что соответствовало определению, данному в учебнике исторического материализма; 2) о революции нельзя говорить, если национальная историография избегает этого термина при описании рассматриваемых событий.

Начну с конца. Национальная традиция – вещь не постоянная

ини к чему не обязывающая. Термин «Английская революция» придумал не Маркс, а Гизо, и хотя сами англичане иначе расценивали казнь Карла I, это не мешало французам, немцам и русским называть данное событие и связанную с ним череду войн и переворотов революцией. В нашей стране события октября 1917 г. сейчас некоторые называют не революцией, а переворотом, уж совсем никто не называет революцией распад СССР в 1991 г., тогда как в западной литературе все сходятся в том, что и начало,

иконец Советской власти были сопряжены с революциями. Очень часто бывает, что национальная историография избегает термина «революция», то терапевтически стремясь приуменьшить остроту внутриполитического противостояния, то заботясь о респектабельности собственного режима, чья легитимность может быть скомпрометированной революционным, насильственным происхождением. Поэтому в Нидерландах предпочли говорить о «80-летней войне», а в Португалии о «Восстановлении суверенитета».

Унас и по этому поводу была дискуссия в 2010 г. Англоведы доказывали, что в Англии революции не было, франковеды же, признавая наличие революции, отрицали ее буржуазный, антифеодальный, антиабсолютистский характер, да и в ее праве именоваться «Великой» тоже сомневались. Практикующие преподаватели тогда негодовали, а Л.С. Васильев и А.В. Шубин предложили определить набор критериев для понятия «революция» (среди которых были и смена легитимности, чаще всего – насильственным путем, полная или частичная смена политических и социальных элит, достаточно высокая степень вовлеченности народных масс, способность изменить траекторию развития страны и т.д.).

Ориентация на марксистское определение оставляет мало шансов так называемым «ранним революциям». Был ли в Нидерландах

заметный капиталистический уклад до политических потрясений? Много ли работало в Голландии доменных печей? Существовал ли активный класс буржуазии, способный повести массы на борьбу с феодальным строем? Нет, конечно. Не было этого ни в Нидерландах, ни в Англии, а заодно ни в Португалии, Каталонии и Неаполе, не было этого и в Американских колониях накануне Войны за независимость, да и для предреволюционной Франции трудно ответить на эти вопросы утвердительно. Насчет революций более позднего времени не знаю, но подозреваю, что и там не все гладко. Если же переформулировать вопросы и посмотреть, что получилось в результате политического переворота в тех же Нидерландах, то картина выглядит иной: массы были вовлечены, король был низложен, элиты обновились, страна выбилась в группу европейских лидеров.

Можно, конечно, отказаться от термина «революция», отложив его использование до того момента, когда о терминах перестанут спорить и начнут договариваться. Также можно поступить со словами «абсолютизм» и «феодализм». Но беда в том, что наше преподавание, да и массовое историческое сознание ориентированы на использование именно этих терминов. Мы-то можем без этих слов обойтись, но ими все равно будут пользоваться. Мы хотя бы можем научить осторожности в обращении с ними. Думаю, что автоматически отказываться от устоявшихся в отечественной историографии терминов не нужно, но спорить о них – очень важно.

В.В. Носков: Наши споры о терминологии далеко не безобидны, это ведь не просто корпоративные дискуссии. Фактически, сейчас существует терминологический частокол между нами и Западом, поскольку наши зарубежные коллеги воспитываются в иной понятийной и идеологической культуре. Наши студенты живут в ином терминологическом измерении, чем то, которое существует в изучаемых ими странах. Огромную проблему представляет также смысловая неопределенность понятий, используемых историками. Возьмем для примера пропагандистское по сути понятие «модернизация». Никакого конкретного смысла оно не содержит, но зачастую используется как кувалда, которой «прогрессивные» историки колотят своих более отсталых коллег. Необходимо также учитывать историческую динамику развития понятий, изменение их семантики с ходом времени.

А.И. Липкин: Есть термины и понятия, которые задают видение.

М.А. Юсим: Ну сколько можно это пережевывать? П.Ю. Уваров: Это не пережевывание, а обсуждение.

М.А. Юсим: Я употребляю слово «пережевывать» как термин. Из зала: А мы думали, что это понятие… М.А. Юсим: Хотел бы ответить по поводу Возрождения. Оно

есть в конце второго тома. Хотелось бы также избегать списка имен, они повторяются по странам. Сейчас в третьем томе два обобщающих раздела: Павла Юрьевича (Уварова) и мои. Туда хотелось включить и восточную часть, но это было сделать сложно уже в силу сохранявшихся в то время больших исторических различий. Мир становился единым, но это было начало процесса.

Теперь вернусь к терминологии, понятиям, определениям. Что такое история? Можно давать бесконечное число определений. Это переписывание старых текстов своими словами. С одной стороны, старые слова не удовлетворяют, над нами довлеет марксизм с четко выстроенной терминологией. Сегодня мы ее широко используем. Но этой системы уже нет. Если бы я написал, что революция – это смена общественно-экономических формаций, это выглядело бы старомодным. Хотелось сохранить то научное, что есть в марксизме. Есть термины, которые изобретены языком, самой жизнью, а есть термины, которые разрабатываются специально. Вот, например, термин «буржуазный»: это не изобретенный термин, за ним что-то стоит. Надо найти язык, позволяющий нам передать историческую реальность. Мы ищем свои слова, но и твердую почву. Нужна ли нам интеграция? Нужно вести диалог с европейскими коллегами. К примеру, «высокое Средневековье» в разных странах понимается по-разному, и при переводе на русский язык или при обращении к истории этих стран возникает путаница – то есть в русском языке трудно сделать это понятие однозначным.

Секция 4

ТЕРМИНЫ И СТАНДАРТЫ

Предлагаемые для обсуждения вопросы: Язык политической истории (абсолютизм, демократия, революция); экономической истории (прогресс, капитализм, феодализм). Язык как средство коммуникации, описания, анализа. Влияние идеологии и субъективных установок на работу историка.

А.Ю. Золотарев (Воронежский государственный технический университет): Третий том – лучший из трех, оставляет более цельное впечатление взаимосвязи между частями мира.

При этом интересно, что понятие «феодализм» появляется здесь даже чаще, чем во втором томе. Абсолютизм: возможна ли типология абсолютизма? Во втором томе проводилась мысль о том, что общество можно описать с помощью понятий dominium

иecclesia. Она не продолжена в третьем томе – как из них возникает государство раннего Нового времени? На эту тему была книга «Конструирование социального»8.

Втретьем томе не рассматриваются изменения правовой культуры (только в разделе «Османы», в вопросе о соотношении шариата и султанского законодательства). Может быть, в разделах по Западной Европе это тоже где-то есть, но я не увидел.

Вразделе по науке надо больше уделять внимание университетам

истановлению научных обществ как альтернативной форме распространения научных знаний. В том, что касается экономической конъюнктуры – не анализируется мануфактура как тип предприятия, а ведь капитализм XVII в. – «мануфактурный». Понятие капитализм надо рассматривать отдельно.

М.А. Юсим: Критика по принципу «чего в томе нет» может быть бесконечной. Давайте исходить из того, что у нас маленькая «Всемирная история». Главу об экономической конъюнктуре писал В.Н. Малов. Специфика нашего издания – в том, что это коллективный труд и при этом – авторские очерки. Редколлегия иногда просила авторов что-то изменить, однако в основном оставалось то, что авторы – весьма авторитетные – считали нужным сказать. Мы думали, что после написания страновых глав будет возможность что-то обобщить по регионам, однако все оказалось слишком разнородным.

А.Ю. Золотарев: Я считаю вводные главы удачными.

М.А. Юсим: А как Вы относитесь к вводной и заключительной главам П.Ю. Уварова? В частности, не все разделяют идею Мир-системы и деление на dominium – ecclesia, идею «роскоши феодализма».

А.Ю. Золотарев: Мир-системный подход оправдывает само издание «Всемирной истории».

М.А. Юсим: Необязательно использовать термин «система». Добавляет ли он что-то новое к пониманию целостности мира? Например, викинги, плававшие в Америку, выпадают из системы. Каждый работающий историк знает, что применение концептов

8Конструирование социального / под ред. И.В. Дубровского, А.Л. Ястребицкой, А.Ю. Согомонова, П.Ю. Уварова, М.И. Афанасьевой. М., 2001 (примеч. ред.)