Канке В.А. Энциклопедия философии науки

Глава 16. Философия семиотики

жном стремлении навязать науке сугубо внешние по отношению к ней критерии, на которые возлагаются жандармские функции. Наука при этом грубо отвергается, отрицается даже возможность ее совершенствования. Ни Ницше с его метафизикой аффективного своеволия, ни Хайдеггеру с его метафизикой вопрошания призрач- ного бытия, ни Дерриде с его метафизикой игры, ни Кристевой с ее метафизикой парасемиологии так и не удалось войти в подлинный, не надменно-метафизический контакт с наукой, которая продолжает свое движение вперед, несмотря на окрики в ее адрес.

Деррида настаивает на возможности деконструкции, производимой без каких-либо правил. Цепочка следов от знаков, процесс, идущий в никуда, якобы не знает абсолютно никаких правил, т. е. не является структурой. Игра без правил никак не организует, полагает Деррида, временной поток событий. Время не предполагает никакой связности и никаких правил. Этот вывод в высшей степени сомнителен. Вопреки утверждениям многих постструктуралистов во всей истории человечества никогда еще не были обнаружены такие события, которые абсолютно отличались бы от всех других событий. Ошибочно разом предполагать как абсолютное различие событий, так и их временность. Книги Дерриды опровергают его собственные выводы, ибо в них присутствует и связность, и правила (деконструкции!). Постулируемый Дерридой мир никак не взаимосвязанных друг с другом атомарных событий пока еще никому не удалось воспроизвести хотя бы в миниатюре.

Кристева, резко противопоставляя друг другу научный и поэти- ческий языки, сильно преувеличивает их различие. И диалога, и интертекстуальности в науке присутствует сколько-угодно. При этом концепт истины является в ней центральным. Подчеркнем особо, речь идет о концепте истины. Если в диалоге участвует n диспутантов, это отнюдь не значит, что имеется, как полагает Кристева, n истин. Вполне возможно, что они руководствуются одним и тем же концептом истины. В противном случае сам диалог становится бессмысленным мероприятием. Знаменитый спор между Бором и Эйнштейном мог состояться лишь постольку, поскольку оба стремились непротиворечивым образом описать одну и ту же совокупность экспериментальных фактов. Они руководствовались определенным концептом истины. Что касается поэтического языка, то и он отнюдь не

321

Часть 2. Специальная философия науки

произволен, поскольку является языком. Его образность, метафорич- ность и символичность прекрасно поддаются логическому осмыслению. Любой язык – это логос, то или иное превращение семиотики из возможности в действительность. Всякий язык, и в том числе поэтический, не отменяет семиотику, а актуализирует ее. Весьма показательно при этом, что даже формализованные языки отнюдь не отменяют игрового компонента.

Люди, имеющие поверхностное представление о научном твор- честве, полагают, что в противоположность поэтике в науке все регламентировано самым жесточайшим и однозначным образом. Это мнение ошибочное. Никто не может предсказать, какую-именно теорему удастся доказать очередному таланту от математики. В любой из наук есть свои Байроны и Пушкины. Таким образом, актуально не опровержение семиотики, а ее проблематизация. Французские постструктуралисты вполне правомерно критиковали ту форму структурализма, которую в их глазах воплощал К. Леви-Стросс. Но они неправомерно отождествляли эту форму структурализма со всей семиотикой.

До сих пор в критике семиотики нами рассматривались преимущественно философско-метафизические аргументы. Обратимся теперь к области конкретно-научного дискурса. Опыт развития структурного, структурно-функционального, системного анализов показывает, что здесь начинаются сложности тогда, когда приходится иметь дело с различного рода трансформациями. В этой связи часто говорят о несовместимости порядка и хаоса. Дескать, лишь для порядка, но не хаоса, характерна структурность и системность. Отметим со всей определенностью, что эта точка зрения противоречит современным научным данным. Нет как такового хаоса, а потому его противопоставление порядку несостоятельно. Все, что случается в мире, в том числе смуты в обществе, различного рода турбулентности, виртуальные частицы, теоретически осмысливается, и не иначе как посредством семиотической терминологии. Чтобы убедиться в этом, читателю достаточно обратиться к трудам по синергетике – науке о трансформации и самоорганизации систем. Таким образом, проекты отмены семиотики несостоятельны. Зачем отказываться от того, что является несомненным приобретением человека? Разумеется, семиотика нуждается в постоянной критической проверке. Но

322

Глава 16. Философия семиотики

при этом, как выяснилось, она не отменяется, а преображается в новую семиотику.

16.5. О философских интерпретациях семиотики

При характеристике семиотики следует иметь в виду, что она является наукой. Следовательно, она может проблематизироваться с различных философских позиций. Пирс и Моррис – прагматисты, Кассирер – неокантианец. При интерпретации семиотики аналитик Витгенштейн, как правило, делал акцент на значении знака и способах его употребления. Феноменологи, в частности Гуссерль, обращают особое внимание на процесс выработки в сознании подлинных, эйдетических знаков (Zeichen) и их отличие от знаков, лишь указывающих на нечто (Anzeichen).

В герменевтике семиотика не особенно приветствуется, но проблематика символа одобряется в типично герменевтическом смысле. Познание символического, полагал Гадамер, позволяет прикоснуться к возможному миру гармонии. «Произведение искусства не столько указывает на что-то, сколько содержит в себе то, на что указывается» [21, с. 302]. Имеется в виду, что всякая вещь, открываясь человеку, демонстрирует гармонию мира безотносительно к своему создателю (автору). Поль Рик¸р пишет: «Я называю символом всякую структуру значения, где прямой, буквальный смысл означает одновременно и другой, косвенный, вторичный, иносказательный смысл, который может быть понятен лишь через первый. Этот круг выражений с двойным смыслом составляет собственно герменевти-

ческое поле (курсив наш. – В.К.)» [22, с. 315].

Что же касается французского структурализма (Леви-Строс, Лакан), то это не семиотическая, а философская концепция. Смысл ее выразил Мерло-Понти: социальные феномены не являются ни вещами, ни идеями, а структурами. Главный лозунг философского структурализма – смерть сознанию, а следовательно, и субъекту. Достаточ- но часто усилия французских структуралистов не расцениваются иначе как попытка водрузить на место философии семиотику. Такая попытка, разумеется, несостоятельна. Своеобразно относятся к на- учной семиотике и французские постструктуралисты (Р. Барт, М. Фуко, Ж. Деррида), которые растворяют ее в игровом дискурсе.

323

Часть 2. Специальная философия науки

Постструктуралисты полагают, что в научной семиотике дремлет стереотипное чудовище, примирение с которым, в какой бы форме оно ни осуществлялось, пагубно для философии. Французских постструктуралистов часто называют семиотиками. Такая характеристика как минимум неточна.

Возможно, у читателя возник резонный вопрос о философской позиции автора данной книги. При характеристике семиотики мы стремились к таким утверждениям, которые представляли бы достижения актуальных на сегодняшний день философских направлений. К сожалению, определение философской принадлежности каждого нашего вывода привело бы к неоправданному росту объема книги, а потому оно неосуществимо. Однако его всегда следует иметь в виду.

Особо следует сказать о влиянии семиотики на философию, в том числе на философию науки. В союзе с наукой философия впитывает в себя ее потенциал. У философа и представителя отдельных наук имеются различные опорные базы. Философ многократно реализует триаду «философия – наука – философия». Представитель частных наук работает в другой манере: «наука – философия – наука». Применительно к нашей теме это означает, что философия сама содержит в себе семиотический компонент. Как бы окунаясь в семиотику, она его наращивает. Крайне актуально обеспечить действительный союз философии и семиотики. Философия, лишенная семиотического компонента, не в силах содержательно понять многие явления. К примеру, без использования семиотического инструментария сознание представляется в высшей степени загадочным явлением: оно признается нематериальным, но совсем не очевидно, как это понимать. Известная ясность наступает вслед за постулированием семиотического содержания нейрофизиологических процессов головного мозга человека. Сознание – это не физика нейронов, а ее знаковое бытие.

Обнаружив, что в отечественной литературе союзу философии и семиотики не уделяется должного внимания, мы в свое время предприняли скромную попытку исправить существующее положение дел [23]. Эта попытка, получив одобрение у видного отечественного философа В.М. Розина, вместе с тем была подвергнута им критике. Ответ на нее позволит представить союз философии и научной семиотики в максимально рельефной форме. «Ряд ученых, – утверждает

324

Глава 16. Философия семиотики

В.М. Розин, – считают, что именно семиотические представления задают истинную реальность, на основе которой можно понять все остальное. Например, когда В. Канке пишет, что «любую из традиционных философских категорий можно переформулировать и представить в семиотическом виде» или что «семиотической философии нет альтернативы», он выражает именно этот взгляд. Переформулировать и представить, конечно, можно, но только вопрос, что останется после этого от живой философской мысли» [24, с. 27–28]. Наша мысль такова: союз философии и семиотики предполагает переходы «философия – семиотика», «семиотика – философия». Если нет этих переходов, философия семиотики обедняется, а между ней и семиотикой образуется метафизический заслон.

В.М. Розин полагает, что мы предлагаем свести философию к семиотике и в царстве последней окончательно ее уничтожить. Напрасно он приписывает нам пансемиотическую позицию. Мы всего лишь отдаем семиотике как одной из научных дисциплин должное, только и всего. Что касается философской позиции самого В.М. Розина, то она заслуживает внимания. Будучи весьма разносторонним автором, он в конечном счете отказывается от философского плюрализма и упорно защищает свой «фирменный знак» – гуманитарный подход с его истоками в системомыследеятельностной методологии Г.П. Шедровицкого. Исходя из четырех оснований – культуры, социума, личности и деятельности – В.М. Розин относит семиотику к гуманитарно-социальным наукам [24, с. 30, 37]. Этот слабо аргументированный вывод нельзя принять. Все конструкты семиотики являются плодом воображения человека, они могут войти в контекст естественнонаучных и гуманитарно-социальных наук лишь после целого ряда интерпретаций (которые никак не учитываются В.М. Розиным). Эстафета интерпретаций – вот что интересует нас в последующих главах.

Литература

1.Лейбниц Г.В. Соч.: В 4 т. – М., 1984. Т. 3.

2.Peirce Ch. S. Semiotische Schriften. Bd. 2. – Frankfurt am Main, 1990.

3.Вартофский М. Модели. Репрезентация и научное понимание. – М.,

1988.

4.Эко У. Отсутствующая структура. Введение в семиологию. – СПб.,

1998.

325

Часть 2. Специальная философия науки

5.Peirce Ch.S. Semiotische Schriften. Bd. 3. – Frankfurt am Main., 1993.

6.Пирс Ч.С. Логические основания теории знаков. – СПб., 2000.

7.Моррис Ч.У. Основания теории знаков // Семиотика: антология. – М., Екатеринбург. – 2001. – С. 45–97.

8.Пирс Ч.С. Начала прагматизма. – СПб., 2000.

9.Белый А. Символизм как миропонимание. – М., 1994.

10.Лосев А.Ф. Очерки античного символизма и мифологии. – М., 1993.

11.Лосев А.Ф. Символ // Философская энциклопедия. – М, 1970. Т.5. – C. 10–11.

12.Лосев А.Ф. Знак. Символ. Миф. – М., 1982.

13.Тодоров Ц. Теории символа. – М., 1998.

14.Cassirer E. Philosophie der Symbolischen Formen. – Darmstadt, 1994.

T. 1–3.

15.Cassirer E. Wesen und wirkung des Symbolbegrifs. – Darmstadt, 1994.

16.Бодрийар Ж. Символический обмен и смерть. – М., 2000.

17.Ницше Ф. Веселая наука // Соч. – М., 1990. Т. 1. – С. 491–709.

18.Хайдеггер М. Время и бытие. – М., 1993.

19.Деррида Ж. Структура, знак и игра в дискурсе гуманитарных наук // Французская семиотика: от структурализма к поструктурализму. – М., 2000. – С. 407–426.

20.Кристева Ю. К семиологии параграмм // Французская семиотика: от структурализма к поструктурализму. – М., 2000. – С. 484–516.

21.Гадамер Г. Истина и метод. – М., 1988.

22.Рик¸р П. Существование и герменевтика // Феномен человека. – М., 1993. – С. 307–329.

23.Канке В.А. Семиотическая философия. – Обнинск, 1997.

24.Розин М. Семиотические исследования. – М., 2001.

326

Глава 17. ФИЛОСОФИЯ ЛИНГВИСТИКИ

17.1. Изобретение лингвистической теории: Ф. де Соссюр

При конструировании любой науки самое трудное – это отчетливое выделение ее теоретического уровня. В полной мере сказанное относится и к лингвистике [1]. Вроде бы очевидно, что ее предметом является язык, довольно привычная всем вещь. Но за этой мнимой очевидностью, как правило, скрывается квазинаучное знание, не доведенное до научно-теоретической стадии. Как и в случае с семиотикой, резонно с самого начала обратиться к трудам ученого, который более других способствовал становлению науки лингвистики. Это – швейцарский лингвист Фердинанд де Соссюр (1857–1913). Именно ему на стыке XIX–XX вв. удалось, учтя достижения многих своих предшественников, придать лингвистике научно-теоретичес- кий статус.

Соссюр достаточно четко представлял себе методологию разработки теоретической лингвистики. В этой связи он решительно дистанцировался от эмпиризма: «...в лингвистике объект вовсе не предопределяет точки зрения; напротив, можно сказать, что здесь точ- ка зрения создает сам объект; вместе с тем ничто не говорит нам о том, какой из этих способов рассмотрения данного факта является первичным или более совершенным по сравнению с другим» [2, с. 46]. Соссюр явно нацеливался на создание лингвистической теории. Но для этого ему была необходима способность к философской рефлексии [3, с. 167]. И, наконец, самое главное: никакие рассуждения общего характера не помогут до тех пор, пока не будет выделен основополагающий концепт, представляющий специфику лингвистики как науки и позволяющий шаг за шагом представить все ее богатство. Именно в этом направлении вел Соссюр свой поиск. Новаторство Соссюра выразилось, в первую очередь, в избрании в качестве основного лингвистического конструкта лингвистического знака. «Языковой знак связывает не вещь и ее название, а понятие и акустический образ» [2, с. 99]. Он выступает как целое, содержащее понятие (обозначаемое) и акустический образ (обозначающее).

Чтобы разобраться в существе дела, рассмотрим, например: 1) понятие дерева; 2) акустический образ дерева, 3) слово-звучание и

327

Часть 2. Специальная философия науки

слово-написание «дерево»; 4) единичные имена («это, то, другое и т. д. дерево»); 5) единичное имя данного дерева («это дерево»); 6) само дерево как нелингвистический объект. Очевидно, что непосредственно к сфере лингвистики относятся лишь пункты 1, 2, 3, 4, 5, но никак не 6. Единство 1 и 2 Соссюр называл языковым знаком. К языку относятся языковые знаки и более ничего. Слова-звучания образуют речь. Слова-написания образуют письмо. Единичные имена образуют, по Соссюру, номенклатуру в том случае, если они именуют нелингвистические объекты. Он не рассматривал единичные имена безотносительно к нелингвистическим объектам, а между тем это следовало сделать. На наш взгляд, единичные имена как раз образуют объект лингвистической теории. Предположив это, мы ни в коей мере не нарушили смысл соссюровских размышлений, а лишь придали ему большую четкость. Соссюру было крайне важно не допустить широко распространенного истолкования языка как номенклатуры. Номенклатура – это не язык. Если выражаться современно, это интерпретация мира слов-звучаний на мир нелингвистических объектов. Подлинное содержание языка образуют не номенклатурные имена, а языковые знаки.

Языковые знаки не являются некими лингвистическими атомами, они обладают строением. Но две стороны языкового знака хотя и различимы, но неразделимы (Соссюр уподоблял их двум сторонам листа бумаги). Обычно считают, что слова-звучания обозначают понятия (мысли). Такое истолкование, кажущееся вполне правомерным, Соссюр отвергал. Здесь он вновь выступал как новатор, дистанцирующийся от лингвистической традиции, которая простирается от наших дней вплоть до античности и бывшей особенно популярной в Новое время (Бэкон, Локк, Лейбниц). Тот, кто полагает, что слова обозначают мысли, в лучшем случае фиксирует связь мышления с ре- чью, но при этом он проскакивает мимо языка, ибо язык не есть ни мышление, ни речь, ни переход от одного к другому. Язык по сравнению с мышлением есть новое качественное образование, представляющее собой сплав мышления с акустической образностью. Две составляющие языкового знака можно уподобить водороду и кислороду в составе молекулы воды (вода обладает такими свойствами, которые не присущи водороду и кислороду). Главный вывод Соссюра таков: специфика языкового знака – это ключ к природе языка.

328

Глава 17. Философия лингвистики

Постулируя в качестве лингвистического концепта языковой знак, Соссюр выделил, фактически, теоретический уровень лингвистики. По сути, в соссюровском определении языка присутствует теория речи и письма. Соссюр четко осознавал, что языковой знак – это конструктивный принцип всего лингвистического дела. Знак выступает у него как лингвистический концепт-конструкт. Как только усвоен конструктивный характер языкового знака, так сразу же становятся понятными все соссюровские построения и появляющиеся одна за другой оппозиции: произвольность и непроизвольность языкового знака, индивидуальное (психическое) и коллективное (социальное), синхрония – диахрония, язык – речь – текст, форма – субстанция и т. д. За счет конструктивного характера языкового знака Соссюр обеспечивал системный характер своих построений. Рассмотрим некоторые оппозиции Соссюра.

Произвольность и непроизвольность знака. «Если по отношению к выражаемому им понятию означающее представляется свободно выбранным, то по отношению к языковому коллективу, который им пользуется, оно, наоборот, не свободно, а навязано» [2, с.104]. Соссюр считал языковой знак немотивированным мыслью и в этом смысле произвольным: одно и то же понятие обозначается в различ- ных языках по-разному. Но, с другой стороны, означающее устанавливается во всех авторитетных языках в качестве социальной нормы, сохраняет теснейшую связь с понятием, не поддается замене синонимами. Следовательно, произвольность языкового знака дополняется его непроизвольностью. Соссюр возражал против понимания означающего в качестве символа постольку, поскольку он содержит «рудимент естественной связи между означающим и означаемым. Символ справедливости, весы, нельзя заменить чем попало, например колесницей» [2, с. 101]. Эта аргументация не вполне убедительна. Между весами и понятием справедливости нет никакой естественной связи. А означающее, пожалуй, действительно является не индексом, как, по сути, полагал Соссюр, а символом (ибо он как раз и указывает на общее, каковым является понятие).

Учение Соссюра можно совместить с пониманием означающего как символа, избранного людьми. Но оно никак не совместимо с представлением означающего как проявления энергии сущности. Последней концепции придерживался отечественный философ и

329

Часть 2. Специальная философия науки

лингвист А.Ф. Лосев [4, с. 98]. К онтологии сущности Соссюр не был причастен. Достоин быть отмеченным следующий интересный момент в творчестве Соссюра. Он никогда не подчеркивал изменчивости первой стороны языкового знака, т. е. понятия (специально обращаем внимание читателя на то, что в контексте лингвистической теории Соссюра понятие – это любой концепт). Ведь очень часто один и тот же акустический образ ассоциируется с различными понятиями. Видимо, Соссюр полагал, что изменчивость понятия в отличие от изменчивости акустического образа объясняется за пределами лингвистики – в теории познания. Но существует же детерминация, пусть и частичная, акустическим образом понятия.

Форма и субстанция. В концепции Соссюра две стороны языкового знака разделены в меньшей степени, чем знак и его фонация в том или в другом термине. Но в таком случае сущность языка не связана с фонацией. Сочетание знаков образует форму, а не звуковую субстанцию [2, с. 145]. Как справедливо отмечает итальянский лингвист Т. де Мауро, соссюровское понимание языка как формы является прямым предшественником языка-схемы у главы копенгагенской школы Л. Ельмслева [5, с. 373]. Разумеется, единство формы и субстанции (звука, письменных значков, возможно, жестов и т. д.) не было тайной для Соссюра. Однако ему удалось значительно точ- нее выразить значение формы (структуры), чем значение субстанции, которая, как известно, может иметь и техническое воплощение.

Значение и значимость. Сами по себе языковые знаки не образуют языка. Соссюру надо было показать, как функционируют языковые знаки. В этой связи он разрабатывал отличный от значения концепт значимости. Отношение значения связывает акустический образ и понятие. Понятие есть значение акустического образа. Отношение значимости связывает друг с другом языковые знаки. «...Язык есть не что иное, как система чистых значимостей...» [2, с. 144]. Значимость одного знака зависит от наличия других знаков. Отношение значимости предполагает и однородность языковых знаков, и их отличие друг от друга. Значимость языкового знака – это его языковая ценность [2, с. 148; 3, с. 156]. Значимость относительна и определяется социальным коллективом.

Разъясняя смысл концепта значимости языкового знака, Соссюр часто ссылался на товарно-денежные отношения и шахматную игру.

330