Канке В.А. Энциклопедия философии науки

Глава 16. Философия семиотики

полное понятие о предмете» [8, с. 138]. Симфония мысли находит свое окончательное завершение в действии по достижении цели [8, с. 140]. Как нам представляется, воззрение Пирса сводится к следующему. В конечном счете ясной и в этом смысле истинной является лишь та мысль, которая позволяет вначале поставить, а затем и достигнуть намеченную цель. В этом контексте синтаксическая и семантическая истина имеют незавершенный характер, они подобны всего лишь части (полукаданту) музыкального произведения.

Моррис сформулировал очень важную мысль: «...слово «истина», как оно обычно используется – это семиотический термин, который нельзя употреблять с точки зрения какого-либо одного измерения, в противном случае оно должно быть эксплицитно оговорено» [7, с. 80]. Из этой цитаты следует, что он категорически не согласен с соотнесением концепта истины лишь с семантикой. Моррис встает на защиту прагматистов Джеймса и Дьюи: они не утверждали, что у истины нет других аспектов, кроме прагматических [7, с. 81]. Вслед за Пирсом Моррис полагал, что своей кульминации концепт истины достигает в прагматике. С учетом этого придание представлениям о синтаксической и семантической истине независимого от концепции прагматической истины значения является заблуждением. Семиотика имеет три измерения и, следовательно, должны существовать три концепции истины, образующие органическое единство.

Пора внести ясность и в один весьма дискуссионный вопрос философии науки. Относятся ли три семиотических измерения ко всякой науке? Допустимо ли считать математику синтаксической, физику семантической, а политологию прагматической наукой? Или же математика является разом и синтаксической, и семантической, и прагматической наукой? Для начала обратимся к тем наукам, которые имеют дело с реальными явлениями. Нетрудно обнаружить, что в концептуальном отношении они строятся по-разному. В одном случае реальные явления описываются посредством понятий, в другом посредством ценностей. Ярким примером понятийно-описатель- ной науки является физика. В ней отсутствуют какие-либо ценности, а это означает, что полностью торжествует идеал семантического описания. Физические явления не знают ценностей и целей.

Принципиально по-другому, нежели в физике, равно как и во всех так называемых науках о природе, обстоят дела в области гума-

311

Часть 2. Специальная философия науки

нитарных дисциплин. Они имеют дело с поступками людей, руководствующихся определенными ценностями. В отличие от материальных объектов ценности представляют собой интерпретационные концепты, их назначение состоит в обеспечении будущего людей. Ценности отличаются от естественнонаучных понятий тем, что они непременно имеют проективный характер. А это означает, что в области гуманитарных наук торжествует не семантический, а прагматический идеал знания.

Подчеркивая различное концептуальное устройство естествознания и обществоведения, часто говорят, что первое из них имеет дело с есть-предложениями, а второе с должен-предложениями. Действительно, науки о природных и социальных явлениях существенно разнятся друг от друга. Основу всех естественнонаучных дисциплин составляет семантический подход, а сами они имеют описательный, дескриптивный характер. Базис всех гуманитарных наук образует прагматический подход с его проективно-ценностным характером. Итак, в случае, если речь идет исключительно о реальных явлениях, вполне уместно представление о двух типах наук, семантических и прагматических. Концептуальное содержание семантических наук образуют понятия, а прагматических наук ценности.

Что касается наук типа математики и логики, то их семиотический статус довольно необычен. На первый взгляд, кажется, что он является чисто синтаксическим. На самом деле, если семантический и прагматический подходы забронированы естествознанием и гуманитаристикой, на долю прочих наук остается синтаксический подход. По определению этот подход акцентирует характер взаимосвязей, существующих между определенными конструктами как элементами структурного ряда. Рассмотрим простейшую математическую формулу: у = ах2. Эта формула может использоваться как в естествознании, так и в обществознании. В первом случае значки у и х будут представлять понятия, а во втором ценности. В пределах математики у и х не являются ни понятиями, ни ценностями. Здесь они выступают как конструкты (термин понятие остается закрепленным за естествознанием). Однако в случае использования математики в других науках ее конструкты становятся модельными представителями понятий и ценностей. Не существует таких взаимоотношений между естественнонаучными понятиями или ценностями гуманитарных

312

Глава 16. Философия семиотики

наук, которые в принципе не могли бы быть смоделированы в математике. С учетом этого обстоятельства мы склоняемся к мысли, что в науках логико-математического ряда господство синтаксического подхода реализуется в контексте семантики и прагматики, которые присутствуют в них в «свернутом» виде. Специфика логико-матема- тических наук состоит в погружении семантики и прагматики в синтактику. В случае если реализуется модельная функция этих наук, начинают проявляться семантический и прагматический потенциалы их конструктов.

Итак, представление о трех типах наук – синтаксических, семантических и прагматических – нам представляется правомерным, но лишь с учетом сделанных выше замечаний. При характеристике типов наук решающее значение имеет их концептуальный статус. Пограничные линии резонно проводить между конструктивно-синтаксичес- кими, понятийно-семантическими и ценностно-прагматическими науками. При определении семиотического статуса наук часто приводится аргументация, которая представляется нам небезупречной.

Во-первых, утверждается, что объекты математики изучаются тем же самым семантическим способом, что и реальные явления. Приведенная аргументация проходит мимо важнейшего обстоятельства. Объекты математики являются воображаемыми конструктами. Они реальны, но не в том же самом смысле, что объекты естествознания. К тому же следует учитывать, что воображение всегда осуществляется в рамках определенной теории. Оно не способно изменить статус теории, каким бы он ни являлся – синтаксическим, семанти- ческим или же прагматическим.

Во-вторых, достаточно часто всем наукам приписывается прагматический статус, поскольку в них используются определенные методологические регулятивы. Но эти регулятивы не являются прагматическими концептами, т. е. ценностями. Прагматической, по определению, будет лишь та наука, концепты которой являются ценностями. Недопустимо ставить знак равенства между ценностями как концептами и методологическими предпочтениями.

В-третьих, определение всех наук в качестве семантических стало весьма популярным в силу успеха так называемого семантического определения истины А. Тарского. Многим показалось, что именно это определение актуально для любой науки. Следовательно, все

313

Часть 2. Специальная философия науки

науки, и в том числе математика, должны быть отнесены к классу семантических наук. Можно, однако, показать, что для абсолютизации семантического определения истины нет каких-либо оснований.

Итак, все три компонента семиотики – синтактика, семантика и прагматика – относительно самостоятельны. В свете этого вывода тезис Морриса о семиотическом характере концепта истины должен считаться вполне оправданным. К сожалению, правильно подчеркнув единство синтаксического, семантического и прагматического определения истины, он не показал, каким образом функционирует это единство. В этой связи наше внимание вновь привлекает определение истины А. Тарского. Напомним читателю его схему:

Х истинно тогда, и только тогда, когда Р,

где Х – высказывание в кавычках, Р – само это высказывание. Тарский считал свое определение семантическим, и никаким другим. Но в зависимости от содержания Х и Р приобретают тот или иной семиотический смысл, отнюдь не обязательно семантический. С уче- том этого вполне очевидно, что научно состоятельными являются не только утверждения типа: «Предложение “Снег бел” истинно тогда и только тогда, когда снег бел», – но и, скажем, такие: «Предложение “2·2 = 4” истинно тогда и только тогда, когда 2·2 = 4» или «Предложение “Человек, руководствующийся ценностью свободы, выступает в защиту представительной демократии” истинно тогда и только тогда, когда человек, руководствующийся ценностью свободы, выступает в защиту представительной демократии».

Мы приходим к выводу, имеющему важнейшее значение для всей философии науки. Обнаруженная Тарским схема истинности имеет не односторонне семантический, а универсально семиотический характер. Он пришел к ошибочному заключению постольку, поскольку не подверг сколько-нибудь тщательному анализу специфику отдельных наук.

16.3. Символизм

Самый емкий в научном отношении знак-концепт Пирс называл символом. Символизм – органическая часть семиотики. Впро- чем, часто символизму придается широчайшее культурологическое

314

Глава 16. Философия семиотики

значение, а порой его даже противопоставляют науке. Но неужели символизм должен быть либо включен в семиотику, либо противопоставлен ей как самостоятельный метод познания? Вопрос о соотношении семиотики и символизма имеет актуальнейшее значение для оценки статуса науки и ее места в культуре.

Слово «символ» происходит от греческого глагола symballo – «вместе бросаю», «соединяю», «сталкиваю», «сравниваю». По размышлению известного русского символиста Андрея Белого, существительное «символ» выражает органическое соединение разнородных вещей более емко, чем существительное «синтез» [9, с. 36]. У греков символ выступал как одна из половинок предмета, разделенного между людьми. Символ – это намек на единство. Осмысливая его, античные философы, прежде всего Платон, придали ему характер эйдоса, существенности [10, с. 231]. А.Ф. Лосев, следуя этой традиции, определял символ как идейную, образную или идейно-об- разную структуру [11, с. 10]. Он обращался к термину «символ» тогда, когда число значений знака было огромно или даже бесконечно [12, с. 63].

Анализ культурологического материала показывает, что под символом всегда понимается некоторое неочевидное, скрытое единство, которое доступно далеко не каждому. Так, лишь христианин воспринимает яблоко, белую розу, прозрачный берилл как символы соответственно зла, Девы, христианина. После нескольких предварительных замечаний по поводу природы символа последуем за анализом Ц. Тодорова. Он проанализировал различные теории символизма. Обобщая его усилия, можно констатировать, что символ – это косвенный, обобщенный смысл (в том числе закон или правило), представленный богатством особенного, частного [13, с. 20, 26, 232, 235, 242].

Сравнивая культурологическое и научно-семиотическое определение символа, нетрудно обнаружить их явное сходство. В обоих случаях символ выступает как единичное (частное), воплощающее общее. Люди искусства, особенно романтики (в том числе Гете, Шиллер, Шеллинг, Фр. Шлегель), настаивают на ярком, незабываемом, неожиданном воплощении общего смысла в единичном, например в скульптуре или стихе. Им кажется, что ученые действуют в совсем другой манере: символами у них выступают скромные графические значки, экономные диаграммы, элементы электронных ма-

315

Часть 2. Специальная философия науки

шин. При детальном рассмотрении выясняется, что факт наличия различных символов и их неодинаковых воплощений никак не выводит за пределы семиотики. Семиотика не регламентирует способы выражения символов. В зависимости от поставленных целей они могут быть самыми различными. Тем не менее и семиотика не лишена претенциозности.

Согласно семиотической точке зрения экспликация любой формы символизма, в том числе античного, средневекового или нововременного, неизбежно приводит именно к научной, а не теологической или какой-либо другой семиотике. Научная семиотика – это ключ к любой форме символизма. Заслуживающее одобрения желание совершенствования символического мировоззрения не достигнет цели за пределами семиотики. Верно, что она нуждается в совершенствовании, но ее отрицание от имени символизма несостоятельно. Символизм может быть разным, в том числе мифологическим и теологическим. Важно понимать, что все формы символизма входят в один и тот же теоретический ряд, на вершине которого как раз и обнаруживается научная семиотика. За неизбывным желанием противопоставить научной семиотике символизм скрывается антинауч- ный синдром, о негативных последствиях говорилось ранее.

Âподтверждение мысли о плодотворности символизма и вместе

ñтем необходимости его сопряжения с научной семиотикой обратимся к творчеству самого знаменитого символиста ХХ в. Эрнста Кассирера, автора трехтомной «Философии символических форм», в которой он представил символическое истолкование языка, мифологи- ческого мышления и феноменологии познания [14, 15]. Кассирера более всего занимал вопрос о методе гуманитарных наук. Он видел путь к гуманитарному познанию не в отходе от методов естествознания и не в простом перенесении их на чуждую им почву, а в их универсализации, которой нельзя добиться иначе как в процессе философского обобщения понятия символа. Кассирер стремился к созданию всеобъемлющей философии культуры [15, с. 228].

Интересно проследить за логикой становления символического метода Кассирера. Его внимание привлекли идеи физиков Г. Герца и А. Эйнштейна, физиолога Г. Гельмгольца, философа науки П. Дюгема. Все четверо подчеркивали особую роль математики: факты можно считать осмысленными лишь после их представления в сим-

316

Глава 16. Философия семиотики

волической математической форме. Старая теория познания, делавшая упор на ощущениях-копиях, на наглядных функциях чувственного познания, была теорией отражения. Новая теория – это теория отображения, и в качестве таковой у Кассирера как раз и выступал символизм. Под символической формой Кассирер понимал не просто ту или иную область действительности – науку, язык, миф, искусство, технику – а внутренний принцип, закон. Этот закон присущ не только науке, но и мифу, технике. Во всех своих произведениях Кассирер был занят одним и тем же – поиском основополагающей идеи, формы, принципа, закона, который находил бы свое проявление во всеобщности духовной жизни, в ее тотальности и универсальности. Субстанция оказывается функцией, она существует для выражения понятия-формы. Кассирер иллюстрировал свою мысль о функциональности субстанции следующим образом.

Кривая в математике выступает выражением математической функции, в физике она выражает природный закон, а в эстетике – прекрасное [15, с. 211–212]. Кассирер видел подлинное чудо в том, что при сведении сферы языка, искусства и мифа к их простейшим элементам, к зрительным, слуховым и осязательным ощущениям вдруг выясняется, что посредством этого происходит становление разнообразнейшей ментальной жизни. Теперь «физический звук, который выделяется как таковой всего лишь своей высотой и пониженностью, интенсивностью и качеством, формирует себя как языковой звук – он тем самым определяет себя как выражение тончайших мыслительных и чувствительных различий. Что он непосредственно представляет собой, теперь полностью отступает назад перед лицом того, что он опосредованно выполняет и «говорит». Также и конкретные единичные элементы, из которых построено произведение искусства, ясно показывают это базовое содержание. Нет такого произведения искусства, которое можно понять как сумму этих элементов, но в каждом действует определенный закон и специфический смысл эстетического формообразования» [14, т. 1, с. 27].

Интуитивистская критика символизма А. Бергсона отвергалась Кассирером. Символы являются формами опосредования, но не овеществлениями, как полагал А. Бергсон [14, т. 3, с. 43]. Вещественные элементы являются всего лишь знаками символов-форм. Против процесса опосредования выступать бессмысленно, ибо он имеет ме-

317

Часть 2. Специальная философия науки

сто, и это является фактом, который вынужден признавать даже интуитивист, абсолютизирующий сферу субъективного и единичного. Интересно, как возразил бы Кассирер современному автору, Ж. Бодрийару, полагавшему, что символическое кладет конец реальному [16, с. 34]. Наверное, он подчеркнул бы, что символическое не повисает в воздухе, а манифестируется посредством субстанции (материального). Как можно оценить символизм Кассирера? Очевидно, что за пределы семиотики он не выходил. Но в качестве семиотика Кассиреру недостает детальности и скрупулезности. Вовсе не случайно современные лингвисты обращаются в поисках семиотического образца не к Кассиреру, а к Ф. де Соссюру (оба представляли семиотический анализ языка). Анализ творчества Кассирера оставляет в силе ранее сделанный вывод: в научном отношении символизм есть органичная часть семиотики, и не более того.

16.4. Проекты отмены семиотики

Знаменитая книга Умберто Эко, являющаяся введением в семиотику, имеет шокирующее название «Отсутствующая структура». Вся книга посвящена структурам, но в конечном итоге автор приходит к выводу, который он, по сути, заимствует у Ж. Дерриды, что структуры отсутствуют [4, с. 360]. И это утверждает исследователь, который, будучи ярчайшим представителем итальянской семиотики, склонен критически относиться к выводам своих коллег – французских постструктуралистов (Лакана, Барта, Фуко, Дерриды и др.). Когда дело доходит до определения статуса знаков, структуры, семиотики в целом, выводы французских постструктуралистов кажутся Эко столь убедительными, что он присоединяется к ним. Действительно ли упомянутые выводы столь достоверны, как это представляется их авторам? Действительно ли актуальна отмена семиотики? В поиске ответа на этот вопрос обратимся как к философскому, так и к конкретно-научному материалу.

Противники научной семиотики чаще всего ссылаются на Ницше и Хайдеггера. Ницше высмеивал серьезное отношение к истине и науке, которая, дескать, занимается бессмысленным делом, а именно берет нечто в качестве объекта. Он подвергал критике все известные ему ценности и видел подлинное назначение философии в не-

318

Глава 16. Философия семиотики

скончаемом искусстве трансфигурации, осуществляемой не в потоке мыслей, а страстей и неожиданных чувств. На место серьезной науки Ницше ставил веселую науку [17], понимаемую им как дионисийский карнавал страстей. Философы науки никогда не принимали Ницше за своего коллегу. Его заслугу они видят в правомерной постановке некоторых достойных дискуссии и полемики вопросов. Так, Ницше был прав: вопрос об истине не является очевидным. Однако он явно спешил со своими остракизмами по поводу всей проблематики истины. Ницше удавалось поставить интересные вопросы, но не разрешить связанные с ними проблемы.

У Хайдеггера противники научной семиотики подмечают весьма симпатичную им тенденцию. С одной стороны, он выступал как адепт бытия и наличия (присутствия) в нем человека. С другой стороны, интерпретируя философию как выражение бытия, он перека- чивал ее во временной поток. Главный хайдеггеровский рефрен «бытие и время» приводит к выводу, что в качестве времени бытие есть поток становления, строго говоря, ничто. Хайдеггер вполне серьезно утверждал, что философия, преодолевающая неподлинность наук, имеет дело с ничто. Семиотика Хайдеггеру вообще не была нужна: если нет ничего устойчивого, то и обозначать нечего. Посредством научной теории явление обрабатывается таким образом, что помещается в конечном счете в некоторую предметную структуру. В результате совершается насилие над явлением [18, с. 245]. Отказ от этого насилия требует отказа и от структурного видения мира. Как именно аргументацию Ницше и Хайдеггера можно нацелить в самое сердце научной семиотики, показали многие французские постструктуралисты, но, пожалуй, ярче других – Жак Деррида. Обратимся в этой связи к его знаменитой статье «Структура, знак и игра в дискурсе гуманитарных наук» [19].

Деррида строит свою аргументацию следующим образом. Метафизическое истолкование исходит из полноты наличия, обладающей некоторым центром, фиксирующим начало и цель человеческого действия, и оппозиции типа чувственное/умопостигаемое. Метафизика заключает игру в жесткие рамки и в конечном итоге прекращает ее. Недовольный метафизикой, Деррида в своем истолковании природы философии и науки ставит на первое место игру. «Всякая игра – это игра отсутствия и наличия, однако если мы хотим помыс-

319

Часть 2. Специальная философия науки

лить эту игру по самой ее сути, то мыслить ее следует как нечто предшествующее альтернативе наличия и отсутствия; само бытие нужно помыслить как наличие или отсутствие, исходя из возможностей игры, а не наоборот» [19, с. 424]. Игра разрушает и наличие, и историю, и все возможные оппозиции, и мир знаков, от которых остаются одни следы. В радостной игре мира торжествуют абсолютная случайность и генетическая неопределенность [19, с. 425]. Деррида понимает игру как творчество без правил. Нет правил – нет и структур. В итоге Деррида перечеркивает всякий структурализм.

Рассмотрим, наконец, концепцию критика научной семиотики, также лидера французских постструктуралистов второго поколения Юлии Кристевой. Понимая вслед за Хайдеггером философию как вопрошание и отталкиваясь от некоторых идей русского литературоведа М.М. Бахтина, она обращает особое внимание на ее диалоговый характер. Интерсубъективность предполагает интертекстуальность в том смысле, что каждый впитывает совокупность многих текстов. За диалогом, интерсубъективностью и интертекстуальностью Кристева видит торжествующую амбивалентность, карнавальную логику, которая не является научной логикой. На место грамматической (синтаксической) последовательности ставится параграмматическая (приставка парапризвана отобразить отклонение от научной семиотики). Действие знака приостанавливается, и истина перестает быть организующим началом [20, с. 504, 509]. Поэтическая логика преодолевает интервал истинности многозначной логики (0 < х < 1) и образует интервал (0–2), где 1 (т. е. наиболее точная истина) существует лишь виртуально [20, с. 509]. Двоица (2) символизирует полифонич- ность диалога. Параграмматическая семиотика противопоставляется у Ю. Кристевой научной семиотике [20, с. 513]. Их примирение невозможно. Семиотика займет ключевую позицию в современном глобальном процессе лишь в случае признания самостоятельности парасемиологии.

Итак, действительно ли приведенная выше философская критика разрушает научную семиотику? Разумеется, нет. Дело в том, что все четыре автора – Ницше, Хайдеггер, Деррида и Кристева – опровергают метафизику и науку от имени... метафизики. Все четверо критикуют науку, не входя детально в ее контекст. Беда метафизиков, причем всех без каких-либо исключений, состоит в их безудер-

320