4. Искушения тоталитаризма

Конец одной иллюзии

Июль 1914 г. оказался судьбоносным месяцем в со-

временной истории Европы, а может быть, и всего мира.

К его началу развитые страны находились на пике про-

должительного экономического взлета; 1913 год до сих

пор служит мерилом для оценки экономического успеха.

Гражданские права не везде шагали в ногу с этим успе-

хом, но требования реализации гражданского статуса

звучали с неизменной силой, и защитники привилегий

повсеместно начали уступать. Никто не сомневался в ре-

альности классовой борьбы. Прогрессивные либеральные

партии заинтересовались социальным вопросом; электо-

рат социалистических партий стремительно прибывал.

Предчувствие перемен носилось в воздухе. Вдобавок ве-

ликие державы - Великобритания, Франция, Германия,

Австро-Венгрия, Россия - жили в мире друг с другом.

Прогресс казался если и не неизбежным, то весьма веро-

ятным.

28 Июня в Сараево эрцгерцог австрийский Франц

Фердинанд пал от руки убийцы. Поначалу лишь немно-

гие осознали возможные последствия происшедшего. В

столицах Европы пришли к единому мнению, что Ав-

стрия имеет полное право отомстить Сербии за это не-

слыханное злодеяние. Венский ультиматум был принят к

сведению с некоторой тревогой, однако французский

президент отправился в путешествие по России, как

будто бы никакой особой угрозой и не пахло. Кое-кто

поговаривал о локальной войне на Балканах. Эти разго-

воры о войне разбудили спящую собаку, которая с каж-

дым днем стала казаться все злее. Упрочивались старые

союзы, нащупывались новые. Атмосфера сгущалась.

Вскоре проснулись военные и провели все этапы мобили-

зации, пока между столицами раскалялись телеграфные

провода. Как-то вдруг все разом заговорили о войне, за-

говорили с возбуждением, со страхом, а под конец - с

каким-то странным фатализмом. В последние дни июля

европейские столицы согласились, что война неизбежна.

Когда германский кайзер в последнюю минуту попробо-

102

вал остановить процесс, его генералы заявили, что это

уже невозможно. Alea iacta*. Это была чушь, но генера-

лы - тоже бюрократы, а бюрократы любят пожимать

плечами, пока события идут своим чередом. К тому же

кайзер Вильгельм не слишком соответствовал веберов-

скому образу идеального политика, так что война была

объявлена.

Британский министр иностранных дел Эдвард Грей

сказал в те летние дни: <Во всей Европе гаснут огни;

при нашей жизни мы уже не увидим, как они зажгутся

вновь>. Он был во многом прав. Я вспоминаю здесь

июль 1914 г. еще и потому, что эта история и ее послед-

ствия - не просто часть современного социального кон-

фликта. Попытки представить Первую мировую войну

как результат империалистических происков алчных ка-

питалистов, а дальнейший успех национал-социализма -

как отчаянный капиталистический трюк с целью сохра-

нить власть и добычу, не соответствуют действительнос-

ти почти во всех ее аспектах. Если экономика и была

когда-либо служанкой политики, то именно во время

Второй Тридцатилетней войны. Это не значит, что соци-

альных конфликтов не было или что классовый кон-

фликт - борьба за гражданские права и стремление уве-

личить жизненные шансы - перестал быть актуальным.

Но его актуальность проявлялась странными окольными

путями. В конце тридцатилетия - когда Европа лежала

в развалинах и гибель сотен тысяч людей в Хиросиме и

Нагасаки возвестила начало атомной эры - вот тогда со-

зрели условия для упорядоченной демократической клас-

совой борьбы и своеобразного экономического чуда. А до

этого момента, очевидно, с помощью взрывов и насилия

устранялись препятствия, лежавшие на пути модерна -

расширения гражданских прав, распространения жизнен-

ных шансов и свободы.

Одним из огней, погасших во всей Европе, была ре-

волюционная иллюзия. Она погасла не сразу, время от

времени вспыхивая вплоть до 1930-х гг., но яркость ут-

ратила намного раньше. Некоторые предпочитают вместо

<революционной иллюзии> говорить <надежда>. Разуме-

ется, звезда надежды тоже потускнела во время событий

1914 г. и последующих лет. Но здесь речь идет о надеж-

*Жребий брошен (лат.) (Примеч. пер.).

103

дах чрезмерных, о той пагубной страсти, которая застав-

ляет ожидать в самом ближайшем будущем пришествия

совершенно иного мира. Надежда - незаменимая дви-

жущая сила действия. Однако, чтобы она не осталась

пустой мечтой, мы должны связывать ее с реальными со-

циальными силами и политическими группировками.

Нам необходимо иметь в голове некую картину будущего

и представление о том, как воплотить ее в жизнь. В ре-

волюционной же иллюзии вера в неудержимое шествие

прогресса сочетается с миражом утопии. Она манит

людей прочь из реального мира и если не намеренно, то,

во всяком случае, фактически уводит их от свободы.

Для многих средоточием таких чрезмерных надежд

служило понятие пролетариата. Маркс был отнюдь не

единственным автором, исповедующим эту веру, но он

прежде всего несет ответственность за то, что множество

людей возомнили, будто видят путь, ведущий прямиком

в утопию. <Современное буржуазное общество... создав-

шее как бы по волшебству столь могущественные средст-

ва производства и обмена, походит на волшебника, кото-

рый не в состоянии более справиться с подземными сила-

ми, вызванными его заклинаниями>. Поэтому буржуа-

зии, чтобы выжить, приходится стараться сдерживать

новые производительные силы, но надолго это ей не уда-

ется. Рано или поздно вызываемые всем этим кризисы

оборачиваются против нее самой; <буржуазия не только

выковала оружие, несущее ей смерть; она породила и

людей, которые направят против нее это оружие, - со-

временных рабочих, пролетариев>. В ответ на усиливаю-

щееся беспокойство буржуазии (по Марксу) постоянно

будет расти численность, внутреннее единство и органи-

зационная сила пролетариата. Как буржуазия в феодаль-

ном обществе, так пролетариат в обществе буржуаз-

ном - это <класс, в руках которого будущее>. Но, в от-

личие от буржуазии, пролетариат не станет утверждать

новую власть меньшинства. Вместе с буржуазными про-

изводственными отношениями он разрушит все прежние

производственные отношения и соответствующую им

надстройку. Если же <пролетариат... путем революции...

превращает себя в господствующий класс и в качестве

господствующего класса силой упраздняет старые произ-

водственные отношения, то вместе с этими производст-

венными отношениями он уничтожает условия существо-

вания классовой противоположности, уничтожает классы

104

вообще, а тем самым и свое собственное господство как

класса. На место старого буржуазного общества с его

классами и классовыми противоположностями приходит

ассоциация, в которой свободное развитие каждого явля-

ется условием свободного развития всех>. И так далее и

тому подобное - в <Коммунистическом манифесте>, в

восторженной поэзии того времени, в песнях рабочего

движения и в призыве к пролетариям всех стран соеди-

няться.

Вместо этого парламентские представители пролета-

риата проголосовали за военные кредиты, причем по обе

стороны фронта. Тогда, в августе 1914 г., социалистичес-

кие партии Франции и Германии несомненно делали

именно то, чего ждали от них избиратели. Вместо того

чтобы создавать совершенно иной мир, рабочие шли в

бой за мир существующий. И что здесь удивительного?

Когда это было, чтобы бедные и униженные нашей земли

творили мир по собственному образцу? Не является ли

привычка приписывать нуждающимся массам утопичес-

кие фантазии вместо реальных интересов патерналист-

ским заблуждением интеллектуалов? Бедные ищут места

под солнцем - под этим солнцем, под солнцем сегод-

няшнего дня, а не под искусственным светом неизвестно-

го мира. Тот, кто говорит им, что в их руках будущее,

не даст им ни хлеба, ни крыши над головой. Естествен-

но, они начинают мечтать о том, что видят в действи-

тельности. Промышленный рабочий класс и его полити-

ческие организации, разумеется, были силой социального

изменения, но это изменение означало развитие реально

существующего принципа - принципа гражданских

прав.

Правда, некоторых такое открытие поразило. Рево-

люционная иллюзия завладела многими интеллектуала-

ми. Интеллектуалы вообще сыграли важную роль во

Второй Тридцатилетней войне, почему о них и заходит

так часто речь в этой истории. Немало вождей рабочего

движения либо сами были интеллектуалами, либо пребы-

вали в плену великой иллюзии. Их экстравагантные на-

дежды, как в зеркале, отражались в страхах, терзавших

власти. Где-то между 1914 г. и 1930-ми гг., после того,

как социалистические партии одобрили войну наций, и

до появления на сцене Сталина в России, а затем Гитле-

ра в Германии, пролетариат как путеводная звезда тех,

кто надеялся на новый мир, почти совершенно исчез.

105

Для исчезновения пролетариата имелись свои причи-

ны, в которые стоит вникнуть, поскольку они указывают

на важные социальные процессы. В первую очередь дело

даже не в этих процессах, а в одном простом факте. Те,

кто описывал и воспевал новый мир пролетариата, были

мало знакомы с реальными настроениями трудящихся.

Рабочие, в противоположность сконструированным гипо-

тезам, настроены скорее нетерпимо, чем терпимо, нацио-

налистически, чем интернационалистически, критически

по отношению к либералам; они скорее ищут защиты и

покровительства, чем стремятся к свободе и открытости.

<Эмпирические данные и теоретические рассуждения по-

зволяют сделать вывод, что низшие слои относительно

авторитарны, что крайние движения кажутся им привле-

кательнее, чем умеренные и демократические, что их не

пугает недостаток внутренней демократии, когда они

присоединяются к таким движениям, между тем как

более образованные и способные к взвешенным суждени-

ям члены их покидают>. Кто станет возражать Липсету,

когда он показывает, как <постепенное осознание того,

что нетерпимые и экстремистские движения с большей

вероятностью зарождаются в низших классах, нежели в

средних или высших... поставило трагическую дилемму

перед интеллектуалами, верившими когда-то, что проле-

тариат непременно является силой, несущей свободу, ра-

совое равенство и социальный прогресс>?1

За разочарованием относительно реальных настро-

ений и взглядов рабочего класса последовало еще более

глубокое разочарование в организациях рабочего движе-

ния. Когда Роберт Михельс в 1911 г. впервые опублико-

вал свою <Социологию политических партий>, его глав-

ная мысль уже не была совершенно новой, но по-преж-

нему шокировала. В основе своей она была проста и за-

ключалась в том, что социалистические партии по сути

не отличаются от других партий и политических органи-

заций, но эта догадка имела множество последствий.

<Тот, кто говорит: организация, демонстрирует тенден-

цию к олигархии>. Массы не могут руководить сами: в

то самое мгновение, когда они образуют партии и проф-

союзы, ими начинает руководить меньшинство. Предста-

вители властвуют над своими избирателями, делегаты -

над теми, кто вручает им мандат. Михельс провел глубо-

кое исследование природы человека и императивов обще-

ства ради обоснования простого наблюдения, что партия

106

есть партия. Не всегда ясно, что именно его волновало:

общество в целом или некоторые слабости его реальных

проявлений (которых можно избежать). Как бы то ни

было, он пришел к выводу, что рабочее движение стало

частью нормального политического процесса. Так роди-

лась социал-демократия. Георг Лукач в 1922 г. облек

значение этого события в легкомысленные, но весьма

многозначительные слова, сожалея о процессе <реальной

политической организации>, который <вынуждает проле-

тариат вернуться к его непосредственному существова-

нию в качестве простой составной части капиталистичес-

кого общества, а не мотора, толкающего это общество к

упадку и гибели>2.

Противопоставление олигархических вождей и массы

рядовых членов у Михельса имело и другую подоплеку.

Тут скрывался намек на вошедшую в моду привычку

представлять прославленный пролетариат как группу,

лишенную какой-либо структуры или культуры, - про-

сто как массу, 1920-е гг. стали эпохой открытия бича со-

временности в лице якобы атомизированных масс. <Пси-

хология масс> Густава Лебона по-прежнему пользовалась

спросом у многих читателей; Хосе Ортега-и-Гассет напи-

сал свое <Восстание масс>. Теодор Гайгер в книге

<Масса и ее действие> попытался защитить массу, введя

романтическое понятие пролетариата как носителя рево-

люционных надежд, но его более поздние публикации

показывают, что он не смог этим убедить даже самого

себя. Многие были скорее склонны принять характерис-

тику пролетариата как <лишенной свойств абстрактной

величины>, данную Вернером Зомбартом. <Мировой

пролетарий... уже почти стал одной и той же бесцветной

и безликой фигурой в Лондоне и Риме, в Москве и Па-

риже, в Берлине и Вене>3. От чрезмерной восторженнос-

ти до цинизма расстояние невелико.

Реальные общественные процессы не слишком помо-

гали оставшимся верующим в пролетариат. В экономи-

ческом отношении межвоенный период был так себе, но

при этом произошло некоторое перераспределение. В ре-

зультате часть рабочего класса поднялась, по крайней

мере внешне, до уровня среднего сословия. В оборот

вошло слово <обуржуазивание>. Тезис Маркса, согласно

которому пролетариат с течением времени должен был

превратиться в большой однородный класс, в любом слу-

чае приходилось считать опровергнутым. Промышлен-

107

ный прогресс требовал новых навыков; различение ква-

лифицированных, среднеквалифицированных и неквали-

фицированных рабочих было не только технической

формальностью при страховании.

Прогресс промышленности и общее экономическое

развитие привели также к массовому росту <нового сред-

него слоя> служащих частных фирм и общественных уч-

реждений. Об этом феномене, занимавшем в 1920-е гг.

многих социальных аналитиков, заговорили уже перед

Первой мировой войной. Быстро растущий новый сред-

ний слой - как и упорная живучесть <старого среднего

слоя> независимых ремесленников, мелких предприни-

мателей и сельских хозяев - со всей очевидностью оп-

ровергали предположение, что рано или поздно подав-

ляющее большинство людей будет втянуто в недиффе-

ренцируемую пролетарскую массу. Правда, рабочий

класс рос; в некоторых развитых странах он составлял