3. Политика

В ИНДУСТРИАЛЬНОМ ОБЩЕСТВЕ

Моменты и мотивы социального изменения

Путь, которым структуры социальных классов и по-

рождаемые ими конфликты вокруг гражданских прав

приходят в жизнь обычных людей и на страницы книг

по истории, лежит через политику. Возможно, к книгам

это относится даже в большей степени, чем к людям.

Люди тонко чувствуют несправедливость и замечают по-

явление привилегий задолго до того, как они публично

заявят о себе. Люди действуют исходя из собственных

интересов независимо от того, есть или нет партии, кото-

рые могли бы организовать их действия. Таким образом,

социальные силы - это нечто большее, нежели плод

фантазии социологов. Но они становятся зримыми, ося-

заемыми, а главное - действенными только тогда, когда

находят выражение в политических дискуссиях и реше-

ниях. В тот же миг, однако, они сталкиваются с другими

силами и воздействиями, усложняющими картину. Клас-

совая принадлежность никогда не бывает единственной

основой политических интересов. Происходят какие-то

события, отвлекающие внимание большинства от темы

гражданских прав, да и сама логика политического про-

цесса прежде всего привносит в классовую борьбу самые

неожиданные составляющие. В этой главе речь пойдет о

том процессе, который претворяет темы и социальные

конфигурации конфликта в политическое действие.

Такой угол зрения открывает новые грани современ-

ной истории гражданского статуса и гражданского обще-

ства. Целый ряд выводов напрашивается сам собой, если

проследить прогресс гражданских прав с начала XIX в.

до 1970-х гг.1. Первый из них подтверждает теоретичес-

кую гипотезу о скачкообразном характере развития

новых прав. Это не был процесс постепенного роста, он

проходил различные, нередко весьма длительные, этапы.

Любое важное изменение в правах связано с каким-либо

достопамятным событием. В особенности это относится к

тем прочным правам, которые были зафиксированы за-

72

конодательно. Примером может служить расширение из-

бирательного права в Великобритании: в 1832 г. Акт о

реформе (Reform Act) ограничил и стандартизировал

имущественный ценз; в 1867/1868, затем в

1884/1885 гг. новыми законами этот ценз был снижен

еще больше; в 1918 г. было введено всеобщее и почти

равное избирательное право для мужчин старше 21 года

и женщин старше 30 лет; в 1948 г. - ликвидированы

<университетские места> и некоторые другие аномалии;

в 1968 г. возрастной ценз снижен до 18 лет. Похожую

историю имеют также введение и расширение всеобщего

обязательного образования, и даже создание основных

элементов государства всеобщего благосостояния. В не-

которых странах существует законодательно зафиксиро-

ванная минимальная заработная плата. Там, где этого

нет и где к тому же заработная плата и оклады полнос-

тью не индексируются, доходы большинства определяют-

ся обязательными тарифными соглашениями. Более мяг-

кие права не так легко связать с конкретными мерами,

но все же важнейшие шаги на пути к реализованному

гражданскому статусу поддаются достаточно четкой

идентификации. Часто они отмечены торжественными

датами в честь конституционных, политических или со-

циальных преобразований.

Второй вывод, бросающийся в глаза при исследова-

нии прогресса гражданских прав, тот, что речь в целом

идет действительно о прогрессе. Бывают длительные

фазы, когда мало что происходит, но уж если происхо-

дит - то, как правило, улучшение существующего поло-

жения. С этой точки зрения, события, аннулирующие

прежние достижения, представляют собой нечто экстра-

ординарное. Нацистский режим в Германии означал не

только отмену гражданских и политических прав - он

привел и к ограничению определенных социальных прав

всех граждан: это был результат крупного, затяжного, а

к концу - драматического конституционного кризиса.

Вообще гражданские права - <клейкие>. (Кейнс назы-

вал <клейкой> реальную заработную плату. Он имел при

этом в виду, что она сопротивляется давлению в сторону

понижения. Сегодня мы знаем, что к Европе это относит-

ся более однозначно, чем к Соединенным Штатам, и,

следовательно, в Европе правовой характер реальной за-

работной платы носит более выраженный характер.) Как

только гражданский статус достиг определенной точки,

73

велика вероятность, что он не упадет ниже нее; если

такое все же происходит, этому предшествует разрыв по-

литической преемственности.

В обоих вышеуказанных отношениях история прав

отличается от истории их обеспечения, особенно обеспе-

чения товарами и доходами. Экономическое развитие

можно представить в виде непрерывной кривой, подвер-

женной конъюнктурным колебаниям2. В последние деся-

тилетия картину усложнило изобретение экономической

политики; то же можно сказать и о связанных с выбора-

ми политических циклах экономического роста. Тем не

менее, непреложным остается тот факт, что между эконо-

мическим ростом и расширением прав нет простого па-

раллелизма. Значительные изменения в структурах прав

произошли в межвоенный период, когда экономическое

развитие если и шло вверх, то весьма умеренно, а в

целом колебалось вокруг уровня 1913 г. Решающие успе-

хи в области гражданских прав были достигнуты при со-

вершенно неясных экономических перспективах, напри-

мер, в 1918/1919, а затем между 1944 и 1950 гг. Партия

обеспечения любит утверждать, что без роста невозмож-

ны структурные изменения. Как это ни курьезно, марк-

систы и идеологи капитализма объединяются, настаивая

на примате экономики над политикой. На деле же отно-

шения между ростом и социальным изменением сложнее,

если они вообще имеют системный характер.

Что же служило двигателем прогресса гражданских

прав, если не желание допустить к пирогу обеспечения

большее количество людей? Выше уже назывались неко-

торые критические периоды, прежде всего 1918/1919 гг.

и период после Второй мировой войны. Почему войны

приводят к улучшению положения многих? Кит Миддл-

мас специально рассматривал этот вопрос в своей книге

<Политика в индустриальном обществе> (откуда я и

взял название для данной главы)3. Есть как минимум

две причины, по которым военная политика ведет к ре-

формам. Первая - идеологическая, отчасти связанная с

набором в армию. Войны двадцатого столетия велись не

маленькими группами непосредственных участников -

они требовали почти поголовного участия всего населе-

ния. В результате правящие круги приходили к убежде-

нию, что нужно что-то сделать для тех, кто рисковал

жизнью, не имея притом никаких официальных социаль-

но-политических прав. Последние должны были полу-

74

чить гражданские права, как сказал Уинстон Черчилль

уже в конце Первой мировой войны. Макс Вебер в пись-

мах и статьях о новом устройстве послевоенной Герма-

нии постоянно писал, что политически невозможно в на-

рушение <всякого стыда и приличия> отказать возвраща-

ющимся с фронта солдатам в правах, которые отсижи-

вавшиеся в тылу военные спекулянты имеют как нечто

само собой разумеющееся4.

Другая связь между военным опытом и социальной

реформой носит более практический характер; она явля-

ется центральной темой книги Миддлмаса. По крайней

мере в Великобритании <военный социальный пакт>

предусматривал организацию и координацию действий

главных участников процесса принятия экономических

решений. Правительство было напрямую заинтересовано

в сильных профсоюзах - в противоположность страте-

гии Бисмарка вожди британских консерваторов признали

выгодность организации в сравнении с угрозой рассеян-

ных вспышек насилия - и одновременно стимулировали

создание объединений работодателей. Союз между тремя

главными действующими лицами - правительством,

профсоюзами и предпринимателями - и породил ту

<склонность к корпоративизму>, которая впоследствии

будет в течение пятидесяти лет определять (британскую)

политическую жизнь. Но чтобы эта тенденция сохраня-

лась так долго, нужно было, чтобы заинтересованные

стороны имели возможность хотя бы частично реализо-

вать свои интересы. В первую очередь это означало при-

знание интересов обделенных прежде слоев и их органи-

заций. Миддлмас показывает, что даже лейбористское

правительство после 1945 г. в сфере перераспределения

и социальной политики делало еще в основном то, что

обсуждалось и планировалось сторонами <корпорати-

вистского треугольника> во время войны.

Не следует, правда, забывать о двух специфически

британских аспектах. Во-первых, Великобритании по-

счастливилось в решающие моменты обеих войн найти

лидеров, которые не только были сильными политичес-

кими личностями, но и понимали необходимость соци-

альных преобразований, - Ллойд Джорджа и Черчил-

ля. Во-вторых, существовали планы реформ, которые,

случайно или намеренно, точно нащупали точку, где

различные и обычно противоположные интересы в не-

обычное время могли пересечься. Имена Уильяма Бе-

75

вериджа и Джона Мейнарда Кейнса еще не раз будут

упомянуты в этой книге, когда понадобится привести

образцовые примеры стратегических изменений. Оба

нашли силу для претворения в жизнь планов, реализа-

ция которых должна была повысить жизненные шансы

многих людей, в военных коалициях и особых условиях

военного времени.

Конечно, не все изменения в правах осуществлялись

военными коалициями или хотя бы выборными прави-

тельствами, особо ответственными за судьбу обездолен-

ных и бесправных. Если взглянуть на даты, отмечающие

моменты, когда важные элементы государства всеобщего

благосостояния впервые обрели форму закона, обнару-

живаются поразительные расхождения и отсутствие

какой-либо очевидной связи с национальными переворо-

тами или катастрофами. Вот, например, история введе-

ния медицинского страхования: Германия - 1883 г., Ве-

ликобритания - 1911 г., Франция - 1930 г. А вот

когда было введено пенсионное страхование: в Германии

в 1889 г., во Франции - в 1910 г., в Великобритании -

в 1925 г. Пример Германии особенно разителен. Пока

правил Бисмарк, политические права оставались в самом

лучшем случае на одном и том же уровне и в любом слу-

чае были весьма ограничены; закон о социалистах огра-

ничил их еще больше. Но при этом рабочий класс полу-

чил определенные социальные права. Одно должно было

уравновешиваться другим, и все это - в интересах кон-

сервативного, можно сказать - парафеодального господ-

ствующего класса.

Этот пример подводит нас к сути вопроса, вытекаю-

щего из сопоставления классовой теории и исторической

действительности. В описываемое здесь время между

классовыми конфликтами и социальным изменением не

было очевидных связей. Бисмарк категорически отказал-

ся бы признать реальным прогнозируемое <Коммунисти-

ческим манифестом> положение вещей; ему и с перево-

дом этих мыслей на идеалистический язык <Рабочей про-

граммы> Лассаля было достаточно трудно смириться. Но

в то же время он понимал, что нужно что-то сделать,

дабы утихомирить расшалившихся детей индустриально-

го века. Он реагировал на социальное давление. При со-

поставлении некоторых других дат получается еще более

однозначная картина: Франция - 1910 г., Великобрита-

ния - 1911 г., Великобритания - 1925 г., Франция -

76

1930 г. Давление конфликта, следовательно, было нали-

цо, и активное изменение существующего положения -

тоже; однако мосты между ними построены из самого не-

ожиданного материала, и обнаружить их порой можно

лишь с величайшим трудом.

Что происходит в подобных ситуациях, легче опи-

сать, чем объяснить или хотя бы понять. Социальные

конфликты несомненно реальны. Интересы бесправных

групп и тех, кто представляет существующие привиле-

гии, сталкиваются. Печатаются воззвания, созываются

митинги, суфражистки проводят уличные демонстрации,

а стареющие бывшие либералы всерьез утверждают, что

тот, кто не имеет собственности, не должен иметь изби-

рательных прав, или что женщины по физиологическим

причинам ниже мужчин, или что протестующих нужно

преследовать по всей строгости закона. Тем не менее,

что-то наконец подается. И причина не в том, что вся

страна в огне, и даже не в том, что бесправные слои по-

лучили какое-то загадочное большинство в парламенте.

Их большинство остается невидимым в коридорах влас-

ти, и, однако, позиция тех, кто так долго боролся против

любых преобразований, меняется. Ее меняют неохотно,

отчасти желая избавиться от утомительного давления, от-

части - в надежде заставить энергию протеста лить воду

на мельницу собственной выгоды.

Таким образом, политическое преобразование состоит

из нескольких ингредиентов. Один из них - сила, исхо-

дящая от более или менее организованных социальных

движений, к которым могут, но не обязательно должны

принадлежать политические партии. Другой - ситуация,

когда изменения назрели и в то же время имеется скры-

тая, латентная возможность консенсуса. Инструментами

исследования общественного мнения ее не обнаружить,

но, когда решение о преобразованиях уже принято, боль-

шинство внезапно осознает, что давно стремилось к ново-

му. Поэтому так велика роль тех, кто принимает реше-

ние. Поначалу кажется, будто они плывут против тече-

ния; на самом же деле они просто раньше других поня-

ли, что течение делает поворот. Не предают ли они то,

на чем сами стоят? Вспомним, как Уинстон Черчилль

сказал после войны, что нужно еще какое-то время дать

<социализму> (он имел в виду государство всеобщего

благосостояния) идти своим путем; как Конрад Аденауэр

пришел к мысли об участии рабочих в управлении гор-

77

ной промышленностью Германии; как Шарль де Голль

превратил Algerie francaise в целиком и полностью ал-

жирский Алжир. Когда все уже произошло, мы вдруг

видим, что <предатели> объединили, а не раскололи

страну.

Подобная история неутешительна для движений, до-

бивающихся систематических преобразований. Но эти

движения так или иначе должны быть готовы к невесе-

лым открытиям. Стоит вспомнить хотя бы <железный

закон олигархии>, обобщающий тезис Роберта Михель-

са, что каждый, кто стремится к власти, должен платить

за нее демократией. Перед тем, кто хочет не только

иметь спокойную совесть, но и действовать на политичес-

кой арене, встает нешуточная дилемма; он сталкивается с

двойной опасностью - либо ему придется оставаться на

слишком большой дистанции от места, позволяющего

принимать решения, либо это место потребует своего.

Социалистам на протяжении их истории пришлось пере-

жить и то, и другое. Кейр Харди, Август Бебель, Жан

Жорес возглавляли социальные движения, изменившие

картину мира и мобилизовавшие людей, однако в приня-

тии решений не участвовали. Рамсей Макдональд, Гер-

ман Мюллер, в каком-то смысле даже Леон Блюм - за-

нимали высокие государственные посты, но вряд ли

можно сказать, что они вошли в историю как крупные

реформаторы. Спрашивается, не являются ли в конце

концов просвещенные консерваторы и решительные ли-

бералы более эффективными двигателями прогресса и

преобразователями?

Вместе с тем возникает неприятный для многих во-

прос о связи классовой теории с теорией элит. Обе пре-

тендовали на абсолютность, но эти претензии проливали

мало света на реальные процессы социального измене-

ния. Абсолютный отказ от той или иной теории тоже не

слишком помогает. Классы, по-видимому, определяют

энергию и направление социального изменения. Их нель-

зя не принимать во внимание, а содержание интересов,

на базе которых они образуются, указывает на то, куда

будут двигаться события. Однако кто-то должен претво-

рять эти интересы в действие и форсировать ход собы-

тий. Нет недостатка в исследованиях, имеющих целью

установить критерии выделения элит. Элиты рекрутиру-

ются из узкого социального круга; у их представителей

схожий жизненный путь и жизненный опыт; большинст-

78

во из них заканчивали одни и те же университеты по

одним и тем же специальностям; они знают друг друга и

во многих отношениях говорят на одном языке.

Между тем подобные штудии как-то совершенно не

касаются самой сути политического процесса. Представи-

тели социально однородных элит при определенных об-

стоятельствах бывают в высшей степени способны прини-

мать неортодоксальные и радикальные решения. На деле

именно парвеню, выходцы из низов скорее боятся быть

не как все и потому проявляют больший конформизм,

чем это необходимо. Чем более человек уверен в себе в

силу своей принадлежности к элите, тем менее оборони-

тельный характер носит его поведение и тем более он от-

крыт влиянию интересов и импульсов социальных сил.

Подобные соображения могут привести нас к поразитель-

ным выводам. Возможно, однородные элиты как носите-

ли социального изменения эффективнее, нежели плюра-

листические. Во всяком случае, понимание хода

вещей - немаловажный элемент набросанной здесь кар-

тины, а понимание это вовсе не рождается автоматичес-

ки, при поддержке какого-нибудь приобретшего громкую

славу движения.

Сущность политики в индустриальном обществе со-

стоит в эффективном сочетании столь разных элементов.

У парламентов в этой связи своя задача. Они собирают

организованные социальные силы, выбирают лидеров,

дают им шанс действовать, однако и принуждают к пови-

новению. Если они не теряют связи с умонастроениями и

чувствами людей, то могут даже прояснить лидерам мо-

менты их деятельности. Однако в общую игру социаль-

ных сил, парламентов и элит, принимающих решения, то

и дело вмешиваются разного рода дополнительные фак-

торы. Поэтому мы должны еще немного развить эту

тему, а поможет нам самый значительный автор в данной

области - Макс Вебер.

Макс Вебер и проблема современной политики

У Макса Вебера свое место в маленьком пантеоне,

воздвигаемом мной по ходу дела в этой книге. Подобно

Бевериджу и Кейнсу (и Вильгельму фон Гумбольдту

больше столетия назад), он был постоянным нарушите-

лем границы, весьма сомнительным образом связывая в

79

своей жизни науку и политику, теорию и практику.

Вебер больше других страдал от противоречивости требо-

ваний обоих миров. Аскетические, пуританские наклон-

ности побудили его попытаться совершить невозможное

и полностью отделить их друг от друга, разделить на

нейтральную науку и страстную политику. Героическая

попытка закончилась провалом, но это не значит, что она

была напрасна. Вебер был реформатором-стратегом. Он

говорит о себе, что начинал как консерватор, а позже

стал либералом; сразу после Первой мировой войны он

даже называет себя <радикалом> и ратует за <полностью

радикальную социальную демократизацию>. Его имя

связано с кампанией против неограниченной подводной

войны, а затем прежде всего с дебатами о послевоенной

конституции Германии. За год до конца войны он напи-

сал ряд статей для <Франкфуртеr цайтунг> о <парла-

менте и правительстве в новой Германии>. Эти статьи не

потеряли своей актуальности в послевоенной Германии и

вместе со знаменитой лекцией <Политика как призва-

ние> (1920) весьма полезны как базис для рассмотрения

проблемы современной политики5.

Макс Вебер был немцем. Хотя он много путешество-

вал и был необычайно начитан, опыт жизни в кайзеров-

ской Германии определил его подход к проблеме совре-

менной политики. У истоков ее стояла грандиозная фи-

гура Бисмарка. Отношение к нему Вебера отличается ха-

рактерной для либерала двойственностью. Бисмарк

многого добился для Германии, но у себя дома разрушил

столько же, сколько создал во внешнем мире. В частнос-

ти, он ни в институтах, ни в политической культуре не

оставил места для политических лидеров, действующих в

рамках современных конституций. Вебер жаловался на

посредственность германского руководства после Бисмар-

ка, считая ее результатом своеобразного смешения сла-

бости и силы в самом основателе рейха. Кроме того, это

было следствием социально-политического феномена бю-

рократии, наложившего самый сильный отпечаток на

размышления Вебера о современной политике.

Вебер был просто одержим мыслью о роли бюрокра-

тии. Затрагивая любую тему, он вскоре сворачивал к

рассуждениям о ее пагубном влиянии. Если он говорит о

феодальных властителях и абсолютной монархии, то не-

пременно начинает рассматривать ее административный

аппарат и присущую ему тенденцию к развитию автоном-

80

ной власти. Если говорит о Бисмарке, то вскоре следует

развернутая атака на <засилье чиновников>, пришедшее

ему на смену, то есть бюрократию (с ударением на вто-

рой части слова), и связанную с этим всеобщую <волю к

бессилию>. Если речь идет о <рационализации>, в том

числе о логике капиталистического развития, тут же

разъясняется институциональная сущность современной

организации с ее правилами, должностными лицами и

всем прочим. Говоря о власти и легитимности, Вебер

описывает прежде всего образец <рациональной> или

<легальной> легитимизации через управленческий штат с

определенными признаками, такими как должностные

обязанности, квалификация и карьера. Одержимость Ве-

бера выдает некоторый элемент прусского сознания, но в

гораздо большей степени свидетельствует о преследовав-

шем его кошмарном сне, нимало не потускневшем за

семь десятилетий истории. Я имею в виду образ бюро-

кратии как <железной клетки> для будущих поколений.

Оставьте бюрократии ее собственные весьма значитель-

ные ресурсы, и она приведет вас к совершенной системе

управления, тотального в том смысле, в каком это слово

стало использоваться позднее в понятиях <тоталитариз-

ма> или гофмановского <тотального института>. Люди

тогда превратятся в простые колесики <живой машины>,

зависимые и бессильные.

Анализ добюрократических структур у Вебера до

странности бледен. Возможно, это один из пунктов, в ко-

тором проявлялся немецкий характер его опыта. У него

не было правильного понимания рынка, хотя бы полити-

ческого, включая грубые нравы и обычаи американской

политики. Однако сосредоточенность на одной-единст-

венной теме придавала тем более драматическое звучание

его вопросам: <Как вообще, перед лицом этого подавля-

ющего господства тенденции к бюрократизации, можно

спасти хоть какие-то остатки хоть в каком-то смысле "ин-

дивидуалистической" свободы движений?> Вебер не

ищет литературного или философского ответа; его инте-

ресуют политика и политические институты. Поэтому

общий вопрос он переводит в два более конкретных: я

обозначу их как вопрос демократии и вопрос лидерства.

Вопрос демократии Вебер ставит под несколько огра-

ниченным, но важным углом. Ввиду растущей незамени-

мости и обусловленной ею власти чиновничества, спра-

шивает он, как можно <дать какую-либо гарантию, что

81

найдутся силы, которые будут удерживать в рамках чу-

довищное превосходство этого слоя, постоянно приобре-

тающего все большее значение, и эффективно контроли-

ровать его?> <Какая вообще демократия будет возможна

хотя бы в этом ограниченном смысле?>

Демократия для разных людей означает разное. Со-

мнительно, чтобы от Перикла к Токвилю и далее, к сту-

дентам на площади Тяньаньмэнь и <демократическим

форумам> Восточной Европы в период революции

1989 г. вела непрерывная прямая линия. Если говорить о

буквальном смысле слова <демократия>, оно означает

нечто такое, чего, вероятно, быть не может. Стоит даже

спросить себя, желательно ли вообще такое положение,

когда, можно сказать, у власти находится народ. Неда-

ром идея так называемой общей воли, интерпретируемая

Руссо, Кантом и Гегелем тремя различными способами,

поначалу повергает вас в смущение, а затем вызывает

тревогу. Если этот плод политической фантазии предла-

гается как замена институтов, постоянно воссоздающаяся

посредством безвластного дискурса, скептикам сразу

приходят на ум такие вещи, как аномия, тирания боль-

шинства и просто автократия. Там, где власть ничем не

обуздывается, скоро начинает торжествовать грубая

сила; где нет институтов, правит бал наглость бескон-

трольных притязаний. Тому, кто хочет избежать метафи-

зики и эмоций, связанных с подобными дебатами, лучше

понимать демократию в более точном и ограниченном

смысле: речь идет о включении в политический процесс

интересов и мнений многих людей и о легитимности.

Макс Вебер показывает нам, что модель, состоящая

из социальных сил, в том числе социальных классов, ко-

торые определяют энергию и направление изменения, и

элит, которые приводят свои интересы в соответствие с

требованиями момента, слишком проста. При этом огра-

ниченный характер ей придает отнюдь не только приро-

да элит; правда, Вебер роняет многозначительное замеча-

ние о <нервных полковых командирах>, неспособных

<отстаивать интересы своих подопечных перед вышесто-

ящими>. Иными словами, <нервные> элиты, как прави-

ло, трусливы; мужество, необходимое для реформ, тре-

бует наличия чувства собственного достоинства. Серьез-

нее, однако, бюрократическая опасность. Бюрократия

может, к примеру, парализовать посредника между наро-

дом (demos) и властью (kratia), т.е. парламент. Тогда

82

парламент становится пустой говорильней, где депутаты

могут сколько угодно разглагольствовать о своих труд-

ностях и надеждах без всяких результатов. Именно так

смотрел Бисмарк на германский рейхстаг; актуальным

примером может служить Европейский парламент 1970-х

и 1980-х гг. Парламент может также выродиться в одну

из нитей полукорпоративистского, полубюрократического

клубка, в котором все инициативы меняются до неузна-

ваемости и поэтому никакие нововведения не осущест-

вляются. Угроза подобной бюрократизации парламента

существует везде. Она отпугивает посторонних наблюда-

телей, <народ>, от политических институтов и приводит

к зарождению новых социальных движений, которые

вскоре сталкиваются с теми же проблемами.

Два процесса ведут к образованию так называемого

демократического минимума. Один представляет собой

ввод мнений и интересов народа в политическую систе-

му, другой - контроль над правителями и их админи-

страцией. Когда блокируются либо демократическое вы-

движение, либо демократический контроль, за этим сле-

дует конституционный кризис. Демократический мини-

мум - не осуществление прекрасной идеи или сладост-

ной мечты, а, скорее, самый надежный способ позабо-

титься о том, чтобы преобразование могло произойти без

революции. В этом смысле демократия просто-напросто

результативнее других форм правления. Доверительные

жалобы на то, что демократия медлительна и заставляет

тратить много времени зря, - <если бы не парламент и

средства массовой информации, мы бы сделали все необ-

ходимое быстро и эффективно> - в лучшем случае сви-

детельствуют о невежестве жалующихся, в худшем -

толкают людей на поддержку политических режимов, ко-

торые нестабильны именно потому, что в них все прохо-

дит так гладко и без шума. С другой стороны, если в

странах, демонстрирующих наличие демократического

минимума, шум превышает определенный порог, это не

цена демократии, а симптом заблуждения.

<Современные парламенты, - говорит Макс Ве-

бер, - в первую очередь служат представительствами

тех, кем управляют посредством бюрократии>. Демокра-

тическим фундаменталистам такие слова не нравятся, но

они реалистичны как в плане учета народных интересов,

так и в плане контроля над властями. Существуют, одна-

ко, и другие конституционные инструменты. Всенарод-

83

ные опросы и всенародные референдумы предоставляют

консерваторам, так же как и демагогам, возможности для

злоупотреблений, но отказываться от них как от метода

включения мнений общественности в процесс принятия

решений нельзя. Контроль над властью требует помимо

парламентской процедуры наличия правовых и иных ме-

ханизмов проверки решений, в том числе административ-

ных актов. Средства массовой информации имеют впол-

не реальное значение, которое, может быть, когда-нибудь

будет признано конституционной теорией. Хаотичная на

первый взгляд структура социальных движений и групп

особых интересов, оживленных дискуссий в университе-

тах и демонстраций раздраженных масс на улицах явля-

ется, как мы видели, неотъемлемой частью гражданского

общества. Демократия хаотична по определению, а тем,

кто не может этого вынести, недолго ждать куда худшей

формы государственного устройства.

Впрочем, главный интерес для Макса Вебера пред-

ставляла не демократия. Он гораздо больше размышлял

и мог гораздо больше сказать по поводу второго институ-

ционального вопроса, следующего из основной темы и

связанного с тем, <чего бюрократия не может>. Это при-

водит Вебера к излюбленной теме лидерства. В свете

позднейшей истории нам не так-то легко употреблять

слово, которым свободно пользуется Вебер; но, нравится

слово или нет, вопрос, обозначаемый им, требует ответа.

Это вопрос новаторства, инициативы, готовности и спо-

собности делать дело. Как Шумпетер в области экономи-

ческого развития отвечает на него восхвалением <пред-

принимателя>, его добродетелей и талантов, так Вебер,

рассматривая сферу общественной деятельности, в каче-

стве ответа рисует социальный портрет <политика>, че-

ловека, занимающегося <политикой по призванию>.

Здесь следует заметить, что я говорю не о веберов-

ском понятии харизмы (туманном во многих отношени-

ях), т.е. легитимации власти в силу претензии на исклю-

чительную одаренность и избранность. Речь идет о вебе-

ровском анализе обычного отправления власти, показы-

вающем, что бюрократия может господствовать, но не

руководить. Бюрократия безголова по определению.

Правда, многие из тех, кто формально возглавляет со-

временные администрации и несет политическую ответст-

венность, имеют бюрократический склад характера. В

этом-то и проблема; так возникают посредственные сооб-

84

щества, лишенные руля и ветрил, которыми управляют,

но не правят. Бюрократы должны лояльно и компетент-

но исполнять решения, принятые другими. Конечно, бы-

вают ситуации, когда чиновникам приходится говорить

своим политическим руководителям, что те или иные

указания кажутся им ошибочными; но в конечном итоге

им остается один выбор - делать, что говорят, или

уйти. Ориентацию государствам, как и другим объедине-

ниям, задают те, кто стоит во главе их: <руководящие

лица>, <ведущие умы> или просто <лидеры>.

Вебер не устает добавлять новые краски на палитру

качеств, необходимых лидерам. Он говорит об их талан-

тах, об обстоятельствах выбора или заказе, который они

могут принять либо должны отвергнуть, об условиях,

при которых возможны их появление и успех. Его явно

завораживает свойственное политическим лидерам <ощу-

щение под рукой пульса исторических событий>, их спо-

собность <смело сунуть руку в спицы колеса истории>.

Со вкусом растолковывает он суть трех качеств, необхо-

димых политику: <страсти - чувства ответственности -

глазомера>. Подобно многим молодым политикам того

времени, мой отец купил первое издание <Политики как

призвания> в 1920 г. и подчеркнул эти пассажи толстым

карандашом. <Страсть> - это не <стерильное волнение>

интеллектуала, а глубокая преданность <делу>, т.е.

чему-то неодушевленному (хотя Вебер и говорит о <Боге

или демоне>, который может быть <его>, этого дела,

<повелителем>). <Чувство ответственности> означает

осознание политиком своего особого положения и своей

задачи; это слово сразу ассоциируется с <этикой ответст-

венности>, которой придерживаются политики, вместо

того чтобы замыкаться в более чистом мире <этики убеж-

дений>. Чистой морали в политике нет места, поскольку

там все зависит от практических последствий того или

иного действия; политику недостаточно иметь правиль-

ные убеждения - он должен ясно сознавать пределы

своих возможностей и уметь оценивать следствия и ре-

зультаты своей деятельности. Для этого требуются спо-

собность суждения и чувство пропорции. <Политику де-

лают головой, а не какими-либо другими частями тела

или души>, - говорит Вебер, но, учитывая собственные

страсти, которые он никогда не обуздывал, не слишком

долго на этом настаивает: <Поистине: политику делают

головой, но, разумеется, не только головой>.

85

Вебер не рассматривает отдельно проблему лидера в

бюрократическом мире. Однако ему, наверное, пришлась

бы по душе следующая метафора из области космонавти-

ки. Ведущие политики, занимающие контролирующее

положение в бюрократических империях, должны избе-

гать двух опасностей. Первая опасность - войти в атмо-

сферу действия под слишком отвесным углом и сгореть в

ней; тогда лидеры сами становятся бюрократами. Другая

опасность - слишком пологий угол входа: тогда лидера

снова вытолкнет в открытый космос, и он так и останет-

ся маленьким далеким огоньком на небосклоне времени.

Угол погружения в более плотную атмосферу действия в

управляемом мире должен быть таким, чтобы лидер мог

эффективно работать, сохраняя при этом свою цель-

ность. Вебер поставил вопрос, при каких конституцион-

ных условиях возможен такой результат. Именно поэто-

му он поддержал тех, кто внес в Веймарскую конститу-

цию статьи о прямом избрании рейхспрезидента и воз-

можности правления путем внепарламентских чрезвычай-

ных постановлений. Некоторые несправедливо пытаются

возложить на него часть ответственности за то, каким об-

разом президент Гинденбург использовал эту возмож-

ность незадолго до 1933 года и в самом этом чреватом

последствиями году. Мне представляется, что куда боль-

шим недостатком тогда было отсутствие настоящей пре-

зидентской системы по американскому образцу - или

хотя бы полной парламентской демократии в стиле Вест-

минстера.

Все ответы на вопросы, связанные с проблемой совре-

менной политики, спорны. Поколению демократических

фундаменталистов особенно трудно согласиться с незави-

симой ролью, которая отводится политическому классу

не только у Макса Вебера, но и в предлагаемом здесь

анализе. Они любят представлять тех, кто занимает вы-

сокое положение, в виде некоего пара, поднимающегося

над гейзером, зарождающимся глубоко в народных не-

драх. После XIX и начала XX века публичное обсужде-

ние политических вопросов во многом утратило свою

утонченность. В свете опыта последних десятилетий это

не слишком удивительно. В тирании, войне, геноциде

нет ничего утонченного, в основных условиях мира и

свободы - тоже. Тем не менее, проблема современной

политики, какой ее видел Макс Вебер, не снята с повест-

ки дня. Как соединить демократию и обновление перед

86

лицом растущей бюрократической опасности? Какова

ныне возможность преобразования без революции?

Конституция свободы должна дать ответ на эти во-

просы. Она должна проложить свой курс между сладко-

голосой Сциллой тотальной демократизации и Харибдой

автократии, не сев при этом на мель бюрократии, повсе-

местно воздвигающей препоны на путях прогресса. Воз-

можно, такие метафоры чересчур удобны. Они создают

впечатление, что конституционным либералам нельзя ни

на йоту отклоняться от единственно верного курса. На

самом же деле вперед всегда ведет не один курс. Вновь

фантазия действительности превосходит фантазию тео-

рии, и для нашего анализа будет полезно остановиться

подробнее на реально сложившейся ситуации в различ-

ных странах.

О комбинированных конституциях

или реальной свободе

Американская конституция должна была понравиться

Максу Веберу. Президентская власть - чистое лидерст-

во, конгресс - чистая демократия, а роль бюрократии

снижается благодаря практике, позволяющей каждой

новой администрации назначать на ключевые посты

своих людей. Последнее наверняка не отвечало веберов-

скому идеалу бюрократической организации; он предпо-

читалл этос прусского государственного чиновника и,

может быть, британскую форму civil service. В целом,

однако, система Соединенных Штатов по всем признакам

дает правдоподобный институциональный ответ на во-

прос современной политики.

Первое впечатление не обманывает. Несмотря на то,

что не все президенты были или являются значительны-

ми лидерами, что конгресс все сильнее погрязает в собст-

венной бюрократии и порой серьезнее относится к эзоте-

рическим играм ради денег и статуса, чем к задачам де-

мократического представительства, американская консти-

туция на удивление хорошо функционирует свыше двух

столетий. Кроме того, социальный фундамент американ-

ской политики должен быть по душе теоретикам модер-

низации. Главный признак Америки - мобильность; в

семьях большинства американцев кто-то в недалеком

прошлом принял мужественное решение порвать с тради-

87

циями и гнетом своей родины - и пуститься в неизвест-

ность, отдавшись на волю морской стихии и иммиграци-

онных служб. (Важное исключение - потомки черноко-

жих рабов, и уже по этой причине о них вопрос особый.)

Американцы так и остались мобильными. К тому же мо-

бильность с самого начала была тесно связана с демокра-

тией в токвилевском смысле, т.е. с первичным равенст-

вом жизненных условий, среди которых на первом месте

стояло отсутствие традиционных отношений зависимости.

Поразительнее другое наблюдение, дополняющее кар-

тину: сторонникам классовой теории пример Америки

тоже в высшей степени по душе. <Подчеркивание "бес-

классовости" в американской политической идеологии за-

ставило многих европейских и американских комментато-

ров прийти к выводу, что в Америке партийная принад-

лежность в меньшей степени основана на классовом рас-

слоении, чем в других западных странах. Однако иссле-

дования выборов опровергают этот вывод>. С.М.Липсет

проводил такие исследования начиная с 1936 г., но клас-

совая модель легла в основу политических конфликтов в

Америке намного раньше6. <Еще до развития двухпар-

тийной системы в ее нынешнем виде политические темы,

раскалывавшие общество, носили тенденциозно классо-

вый характер>. Липсет напоминает нам, что данный

факт не укрылся и от Токвиля. При ближайшем рассмот-

рении, говорит Токвиль, партийно-политические разног-

ласия в Америке не так уж <непонятны или ребячливы>,

как кажутся на первый взгляд. <Чем глубже мы вникаем

в самые сокровенные замыслы этих партий, тем яснее

видим, что цель одной из них заключается в ограниче-

нии, а другой - в расширении власти народа>.

Итак, Соединенные Штаты - образец чистой демо-

кратии? Многие авторы придерживались этого мнения и

пытались обосновать его ссылкой на благосостояние стра-

ны (богатство обеспечения в нашем понимании). Липсет

стал отцом одной из господствовавших в 1960-е гг. тео-

рий, заявив (в одной работе 1959 г.), <что демократия за-

висит от уровня экономического развития. Чем зажиточ-

нее нация, тем больше шансов, что демократия найдет в

ней опору>. Когда один критик указал, что Соединенные

Штаты в 1820 г., Францию в 1870 г. или Швецию в

1890 г. трудно назвать экономически высокоразвитыми

странами, но при этом они несомненно были демократия-

ми, Липсет, чтобы спасти свою теорию, использовал весь-

88

ма странную уловку, утверждая, что эти демократии воз-

никли прежДе, чем <всемирная система коммуникации>

дала возможность сравнивать их с другими. Но есть ведь

пример Великобритании, прежде всего в межвоенный пе-

риод. Есть Индия. Не так уж нелепо выглядит почти

прямо противоположный тезис: демократия дает странам

свободу играть в экономические игры с нулевым итогом.

Как бы то ни было, пример Америки демонстрирует

нам совсем другие социальные предпосылки политической

демократии. Это - сочетание гражданских прав с откры-

той границей. Оба понятия при этом следует толковать в

определенном, исключительно американском смысле.

Гражданские права, как мы видели (в предыдущей

главе), близки к тому, что Токвиль называл первичным

условием равенства или демократии. В американском слу-

чае это права принадлежности, ограничивающиеся в ос-

новном правовой и политической сферой. Тем не менее,

американская история показывает вирулентность этой ве-

ликой силы модерна. Если одна сторона стремится огра-

ничить власть народа, а другая - расширить ее, то клас-

совая борьба легко может принять насильственные

формы, что и происходило не раз в американской исто-

рии. Первые бои за конституцию в 1770-е гг., граждан-

ская война 1860-х гг. и движение за гражданские права в