1970-Е гг. У нижних 25% получателей дохода он начал

падать; в 1980-е гг. не менее 80% всех американских

мужчин понесли значительные потери в своих реальных

доходах. (Средний доход работающих женщин в этот пе-

риод оставался постоянным или даже слегка повысился.) В

то же время доля людей, находящихся за официальной

чертой бедности, постоянно увеличивавшаяся с 1940-х гг.,

выросла с 11% до 15%11. Эти цифры, впрочем, отражают

отнюдь не просто снижение доходов тех, кто и в начале,

и в конце рассматриваемого периода трудился на одном

и том же рабочем месте, да в Америке таких и немного.

Скорее, это результат ликвидации сравнительно хорошо

оплачиваемых мест и создания новых, с более низким

уровнем заработной платы. Если принять во внимание

одновременное отсутствие дополнительных льгот - на-

пример, прав на медицинскую страховку или сохранение

рабочего места - тенденция окажется еще радикальнее.

Этот процесс произвел явно удручающий эффект.

Если большому числу людей в следующие десять лет

жизни приходится рассчитывать на уменьшающийся

доход, вряд ли они будут смотреть в будущее с большой

надеждой. (Фрэнк Леви вычислил, что средний 40-лет-

ний американец впервые с начала ведения подобной ста-

тистики вынужден ориентироваться в следующие десять

198

лет своей жизни на снижение реального дохода на 14%.)

Конечно, за общей картиной скрываются специфические

детали. Некоторым живется очень хорошо, и они могут

ожидать, что так будет и впредь. С другой стороны, зна-

чительное число людей находится с нижнего края. У них

бывают времена терпимые и плохие. Если перед Первой

мировой войной Беверидж рекомендовал в качестве ре-

цепта от безработицы <регулирование>, т.е. регулярную

занятость рабочих неполный день и на случайных рабо-

тах, то сегодня наблюдается обратная тенденция. С

точки зрения работающих, она не всегда вынужденная,

однако дает повод для распространяющегося чувства не-

уверенности. В США положение работающего сильнее,

чем в Европе, действует на общий экономический статус

человека. Немалое число людей пересекают черту бед-

ности то в одну, то в другую сторону. Среди них много

тех, кто имеет какое-либо занятие; это <трудящиеся бед-

няки>. Их можно охарактеризовать двояко. Полное

участие в жизни общества для них очевидно затрудни-

тельно; однако они не утратили свои гражданские права

безвозвратно. Им помогают не только воспоминания о

лучших днях, но и квалификация, с помощью которой

они могут выбиться из нищеты.

Это не касается тех, кто находится в еще худшем по-

ложении, - низшего класса. Американский низший

класс <гетто> стал излюбленным объектом исследований

и темой общественных дискуссий, но остается легкое со-

мнение в том, что он такое - категория, сконструиро-

ванная социологами, или социальная реальность. Нет ни

одного индустриального общества, где не выпадали бы в

осадок неспособные работать, не желающие работать и

бродяги. Однако парижские клошары и их лондонские

собратья не являются низшим классом. Чтобы возник

низший класс, должны иметь место систематические про-

цессы его рекрутирования, отграничения и формирова-

ния его поведения. В американских крупных городах,

кажется, все это есть. Описания в деталях варьируют, но

в основном концентрируются на довольно однородных

признаках: <Группы меньшинств, живущие в нищенских

кварталах наших крупных городов, для которых харак-

терны слабая связь с рынком труда, злоупотребление ал-

коголем и наркотиками, внебрачные дети, долговремен-

ная зависимость от социальной помощи и, по крайней

мере среди мужчин, тенденция к криминальному поведе-

199

нию>12. Иными словами, речь идет о социальной катего-

рии, накопившей такую массу социально-патологических

черт, что возникает длительное состояние отчуждения.

Его признаки - отсутствие квалификации, убогие жи-

лищные условия, зависимость от помощи государства.

Многие представители низшего класса принадлежат к эт-

ническим меньшинствам и живут в неполных семьях.

Они склонны к антиобщественному поведению.

Многие авторы пытались определить размеры низше-

го класса. В значительной степени это явно вопрос дефи-

ниции. Ричард Натан исследовал сто крупнейших горо-

дов США. Самое узкое его определение включает лишь

обнищавшие черные или испаноязычные группы, скон-

центрированные в бедных кварталах; таких все еще 8,7%

городского населения, или свыше 4 млн человек. Боль-

шинство оценок варьируют от 1 до 5% всего населения,

хотя некоторые цифры существенно выше13. Включите

сюда всех тех, кто страдает от многоплановой социаль-

ной и экономической обездоленности, неустранимой ме-

рами государственной политики, и 5% действительно по-

кажется скорее слишком низкой, нежели слишком высо-

кой оценкой.

Однако такого рода выводы из данных переписи на-

селения и других статистических источников всегда не-

удовлетворительны. Чтобы иметь смысл, понятие <низ-

ший класс> должно описывать поддающуюся идентифи-

кации категорию социального положения и социального

поведения. Натан в действительности говорит о некой

<сплоченной осадочной группе, которую трудно охватить

и связать определенным отношением>. Наиболее цити-

руемый автор по данному вопросу - социолог Уильям

Джулиус Уилсон14. Собственно, это он изобрел научное

понятие <низший класс>, хотя в последних публикациях

предпочитает говорить об <истинно обездоленных> и

оценивает социальные факторы выше этнических и расо-

вых. Его исходный тезис был весьма убедителен. Отчас-

ти в результате движения за гражданские права, отчасти

благодаря сравнительно благоприятным экономическим

условиям многие представители меньшинств покинули

трущобы американских городов. Тем самым они как бы

уничтожили мосты между включением и исключением,

ибо вместе с ними исчезли <ролевые модели> для тех,

кто обладал меньшей квалификацией и недостаточной

мотивацией. Оставшиеся оказались в состоянии <соци-

200

альной изоляции>. Вскоре вступил в действие <эффект

концентрации>, делающий все более непреодолимым ба-

рьер между <гетто> и остальным миром. Вместо того

чтобы стоять внизу некоего эскалатора или хотя бы плес-

тись в конце маршевой колонны, низший класс, социаль-

но отъединенный, стал вращаться в кругу обездоленнос-

ти, из которого было все труднее выбраться.

В Европе низший класс до сих пор привлекал к себе

мало внимания, если не говорить об Англии, где этот фе-

номен во многих отношениях схож с американским. Но

даже в Англии описанный Уилсоном процесс отъедине-

ния зашел отнюдь не так далеко. По отчетам и наблюде-

ниям очевидцев можно заключить, что там в обездолен-

ных кварталах больших городов еще сохранилось доста-

точно много энергии, квалификации и мотивации и что

отсутствие реальных возможностей представляет боль-

шую проблему, чем <эффект концентрации> обездолен-

ности. В остальных европейских странах явление физи-

ческой концентрации, входящее в определение низшего

класса, встречается довольно редко и уж во всяком слу-

чае гораздо меньше выражено, нежели в сотне крупней-

ших городов Америки. Даже лица, продолжительное

время не имеющие работы, зачастую рассеяны, если не

разъединены, что, конечно, не облегчает их жизнь, но

вместе с тем и мешает характеризовать их как класс.

Впрочем, и для американского низшего класса такое

определение представляет проблему. С тех пор как дан-

ное понятие вошло в общий обиход (вероятно, в резуль-

тате публикации серии статей Кена Аулетты в <Нью Йо-

ркер> в 1982 г.), большинство пользуется им, не особен-

но заботясь о точности терминологии. Ричард Натан по-

пытался устранить этот недостаток. Он с большими, по

его словам, колебаниями пришел к выводу, <что выраже-

ние "низший класс" описывает реально существующее

новое социальное положение, с которым нам предстоит

покончить. Этому положению соответствует значение по-

нятия "класс">15. Натан, вероятно, прав постольку, по-

скольку социальная категория, именуемая низшим клас-

сом, по всей видимости, отделена от остального общества

границами, которые следует назвать границами прав.

Официальные, нормальные государственные мероприя-

тия на этих людей не распространяются. Когда общая

экономическая конъюнктура идет вверх, они остаются

позади. Если в их кварталах есть школы, дети в них не

201

ходят, и школы нередко закрываются. Часто даже рабо-

чие места для них в принципе имеются, но их никто не

занимает. Многие не решаются говорить о барьерах

прав; ведь официальное общество всегда ставило поло-

жение бедняков в вину им самим. В действительности же

мы видим процесс дефиниции; в ходе его возникает гра-

ница, оставляющая многих людей по ту сторону.

Это не значит, что низший класс недоступен для

любых попыток ему помочь. Для Соединенных Штатов

вообще характерно опробовать самые различные реше-

ния, где бы ни возникала проблема. Другая типично аме-

риканская черта - подчеркнутое значение, придаваемое

труду, так что не удивительно, если большинство рецеп-

тов при этом направлены на то, чтобы каким-то образом

заманить или насильно запихнуть представителей низше-

го класса в мир труда. Уилсон, однако, сообщает нам,

что ни одна форма связи социальной помощи с трудом в

этой группе не работает: <эффект концентрации> черес-

чур силен. Сначала необходимо уничтожить его. Проек-

ты и инициативы на уровне общины по крайней мере

частично возымели успех. (Американцев не расхолажи-

вает то, что они охватывают лишь 25%, а то и 10% пред-

ставителей проблемной группы.) Я как-то предложил ос-

новать предприятие под названием <ООО Харизма>.

Оно поощряло бы деятельность отдельных лиц, способ-

ных воодушевить других людей на местах. Это могут

быть учителя, врачи, управляющие домами, футбольные

тренеры, но все они должны уметь найти подход к тем,

кто недоступен для большинства остальных людей, и ув-

лечь их за собой. Возможно, есть и другие методы, одна-

ко их общий знаменатель - то, что они должны не про-

сто отражать происходящие макропроцессы. Ни новую

безработицу, ни новую бедность не уничтожить с помо-

щью экономического роста. В придачу к нему необходи-

мо действие, причем действие политическое в самом ши-

роком смысле, - верный признак того, что мы имеем

дело с проблемой прав, а не их обеспечения.

То, что нужно, пожалуй, как раз и не делается. Тут

необходимы дальнейшие комментарии, невзирая на риск

еще сильнее усугубить в этой связи неясность понятия

класса. Отнюдь не факт, что класс большинства заинте-

ресован в том, чтобы разорвать круг обездоленности тех,

кто опустился до уровня низшего класса. Напротив,

большинство, особенно во времена социально-экономи-

202

ческой неуверенности, может быть заинтересовано как

раз в том, чтобы вытеснить некоторых из своего круга и

держать их за его пределами, защищая позиции остав-

шихся внутри. Так или иначе, институты и организации

большинства мало помогают низшему классу. Учебные

заведения полезны для всех, кто в них попадает; офици-

ально подтвержденная квалификация - вернейший

входной билет в современную высокотехнологичную эко-

номику, но те, у кого нет доступа в такие заведения, или

мотивации, или усидчивости, безнадежно остаются за

дверью. Среди них, между прочим, много функциональ-

но неграмотных, неспособных к регламентированному

труду. Профсоюзы громко и красочно возмущаются без-

работицей и бедностью - действуют воспоминания о

прошлом, когда занятость и приличный уровень жизни

напрямую зависели от экономического роста, - но в

действительности мало что делают для низшего класса. В

некоторых странах безработные автоматически перестают

быть членами профсоюзов. Опросы общественного мнения

часто показывают, что безработица возглавляет перечень

проблем, тревожащих многих людей, и бедность никому

не нравится, но, когда приходит день выборов, лучшие

шансы у тех партий, которые обещают работающим на

несколько марок, фунтов или долларов больше, а не у

тех, которые требуют от них жертв или перераспределе-

ния, чтобы помочь аутсайдерам.

Класс большинства защищает свои интересы так же,

как делали другие господствующие классы до него. Раз-

ница только в масштабах. Маркс полагал, что построен-

ное буржуазией общество - первое, где угнетенный

класс - класс будущего - состоит из подавляющего

большинства людей и потому может организовать их в

массовом порядке и сбросить господствующее меньшин-

ство с пьедестала. В известной мере случилось как раз

обратное. Подавляющее большинство людей добились

весьма сносного существования без политической рево-

люции. Во всяком случае, очень многие открыли для

себя жизненные шансы, о которых их отцы и деды даже

мечтать не смели. Но при этом они отнюдь не уверены,

что хорошие времена будут длиться вечно. И вот, они

начинают устанавливать границы, оставляя некоторых на

морозе за дверью. Как и у прежних господствующих

классов, у них есть все возможные основания для соору-

жения таких границ; они готовы и впустить к себе тех,

203

кто разделяет и претворяет в жизнь их ценности. Сверх

того, они предельно авторитетно, пусть и не слишком

убедительно, заявляют, что классовых барьеров больше

быть не должно. Они хотят, чтобы те исчезли, однако не

готовы сделать все необходимое для их устранения. От-

сутствие фантазии у класса, живущего в мире обеспече-

ния и потому не признающего требований прав, выдвига-

емых другими, сочетается со стремлением удержать соб-

ственные позиции. Пока еще отношения не настолько

плохи, но продолжительная безработица и жестокая ни-

щета - зловещие предзнаменования.

Вопрос дефиниции (2):

граждане и сепаратисты

Когда я, говоря об американском низшем классе,

лишь мельком упомянул вопросы расовой и этнической

принадлежности, то сделал это не из соображений <по-

литической корректности>: эта тема настолько важна,

что требует отдельного обсуждения. Проводя границы

принадлежности, класс большинства отгораживает себя

не только снизу, но и по сторонам. Одни люди могут по-

терять свои социальные гражданские права, но вот дру-

гим отказывают в них с самого начала. У данного про-

цесса глубокие корни, и он болезнен даже в самом бла-

гоприятном случае. В предыдущих главах об этом уже

шла речь, особенно когда вводилось понятие гражданско-

го статуса. В конце столетия, постоянно то будившего, то

разбивавшего надежды гражданского общества, стало ак-

туально стремление к гомогенности - родоплеменное со-

знание. Появились признаки социального протекциониз-

ма, распространяющегося со скоростью степного пожара

и не только причиняющего людям множество страданий,

но и порождающего формы насилия, с которыми невоз-

можно справиться никакими привычными методами раз-

решения конфликтов.

Этот феномен пока еще никто убедительно не проана-

лизировал; поэтому я вынужден здесь ограничиться не-

сколькими предварительными и осторожными замечания-

ми. Остановимся сначала на вопросе социального исклю-

чения. Принадлежность к низшему классу в США, разу-

меется, не является исключительной прерогативой чер-

ных. В деревне бедность приводит к схожим последстви-

204

ям, но там она - преимущественно <белое> явление.

Среди городских бедняков значительный процент состав-

ляют испаноязычные иммигранты. Однако <гетто> - в

основном черное, или, как стали говорить с недавних

пор, афроамериканское. Распад традиционной семьи и

преобладание матерей-одиночек у черных американцев

выражены сильнее, чем у других групп. И то и другое

ведет к откровенной неспособности или нежеланию мно-

гих людей воспринимать ценности, навязываемые им об-

ществом. Разницу между ними и остальным обществом

обостряет тот факт, что черные, достигшие положения

среднего класса в ходе великого процесса социального

отбора, которому дал толчок прорыв 1960-х гг. в области

гражданских прав, в некоторых важных отношениях все-

таки остались аутсайдерами. Они стали бургомистрами,

директорами, владельцами вилл и яхт, но прочный куль-

турный барьер никуда не делся. Об их опыте мало кто

говорит, а если и говорят, толку от этого, чаще всего, не-

много16. По всей видимости, гражданские права - это

одно, а полное участие - совсем другое. Нужно много

времени, чтобы воззрения людей приноровились к новым

обстоятельствам. Так что пока, говоря о социальных па-

тологиях и их нагромождении, мы по-прежнему вынуж-

дены считать черный цвет кожи одним из элементов

обездоленности.

У Великобритании более недавний опыт иммиграции

из бывших колоний, и он во многих отношениях носит

иной характер. Самое важное - выходцы из Азии и

Вест-Индии приехали туда добровольно, а не были при-

везены в качестве рабов. (Примечательно, что, по-види-

мому, и в Соединенных Штатах современным вест-инд-

ским иммигрантам живется несколько легче, чем потом-

кам старых афроамериканских семей.) Однако и в Вели-

кобритании для представителей низшего класса харак-

терны социальные патологии, в которых расовый при-

знак играет определенную роль. Класс большинства

также проводит свои разделительные линии, как неза-

метные, так и очень даже заметные. Не в последнюю

очередь это относится к традиционному рабочему движе-

нию и проявляется при предоставлении социального

жилья, приеме в клубы и союзы, сказывается даже на

положении членов профсоюзов и лейбористской партии.

Разумеется, <потоки крови> (цитирую правого консерва-

тора Инока Пауэлла) не проливаются, но большинство,

205

заинтересованное скорее в том, чтобы устанавливать гра-

ницы, нежели в том, чтобы демонстрировать открытость,

невосприимчиво к обаянию <мультирасового общества>.

В плане развития гражданства это шаг назад, и по-

тому требуется возродить силу гражданских прав, вклю-

чая сюда некоторую долю положительной дискримина-

ции (довольно неудачное выражение), т.е. попыток с

помощью позитивных акций и сознательно регламенти-

рованного обеспечения участия смягчать несправедли-

вости, превратившиеся за свою долгую историю в проч-

ные социальные структуры. Подобные привычные ре-

цепты ничуть не потеряли своего значения и настоятель-

ной необходимости, однако они не затрагивают один

важный новый момент. Все большее число людей (как

кажется) не хотят жить в мультирасовом или хотя бы

мультикультурном обществе, причем это относится не

только к комфортабельно устроившемуся большинству,

но и к самим меньшинствам. Они требуют собственной

ниши, если не собственного региона или собственной

страны. В 1960-е гг. либералы всячески поносили ло-

зунг <разделенные, но равные>; в 1980-е и 1990-е гг.

он вновь стал актуальным, причем чаще всего на раз-

деленность упор делается сильнее, чем на равенство.

Возникла тяга к гомогенности, сопротивляющаяся

любой попытке создать цивилизованное сообщество

путем основания гражданских обществ, в которых про-

цветали бы культурные различия.

Рождающиеся в итоге конфликты иногда незаметны,

часто - резко бросаются в глаза, но, так или иначе, они

повсюду. Стороннего наблюдателя может позабавить, что

во фламандской части Бельгии избранного бургомистра

отстраняют от власти, если он говорит только по-фран-

цузски, однако это совсем не смешно. Швейцария в

конце концов была вынуждена санкционировать отделе-

ние Юры от старого кантона Берн. В Калифорнии всена-

родный референдум незначительным большинством по-

становил сохранить английский в качестве единственного

официального языка, но совершенно ясно, что многие

калифорнийцы и дальше будут говорить по-испански и в

следующий раз победят. (Вероятность победы в конеч-

ном итоге меньшинства активистов также относится к

нашей теме.) Гражданская война в Ирландии имеет дол-

гую историю, но в последнее время дела там обернулись

к худшему, так что перспектива разделения властей ста-

206

новится весьма маловероятной. Требования автономии

басков сопровождаются грохотом стрельбы и взрывов. В

мире ОЭСР вряд ли найдется такая страна, где какая-

нибудь группа не добивается признания самостоятельнос-

ти тех или иных регионов.

За пределами мира ОЭСР эти стремления, в особен-

ности после революции 1989 г., приобрели новое качест-

во. Двусмысленность требования <самоопределения>

имеет свою динамику. В бывшей ГДР ее хорошо демон-

стрирует легкое смещение нюансов в лейпцигском <ло-

зунге понедельника>: <Мы - народ!> - означает, что

народ не желает быть скованным и угнетенным, а хочет

сам решать, кто будет им править, а главное - кто не

будет им править; <Мы - один народ!> - это апелля-

ция к национальным чувствам, а вслед за тем и к наци-

ональным обидам. В распавшейся Югославии, в раздира-

емом центробежьными силами Советском Союзе

подобная трансформация <права на самоопределение>

вызвала не только всевозможные спорные объявления

независимости, но и, прежде всего, притеснение мень-

шинств, а затем и насилие. Перед нами внезапно оказа-

лась куча осколков гражданского общества, в котором,

тем не менее, - все надежды свободы.

Открытие заново национальности, т.е. культурного

своеобразия групп, объединенных глубокой исторической

общностью, могло быть шагом вперед в процессе цивили-

зации. Оно означало растущее осознание того, что общие

гражданские права не противоречат культурным разли-

чиям, а, наоборот, открывают для них новые просторы.

Но счастливая гармония длилась недолго. Во многих

местах эти различия были использованы как оружие

против гражданского статуса, и еще сильнее отточила его

та социальная эмоция, которую мы привыкли называть

фундаментализмом. Фундаментализм означает, что при-

надлежность к определенной группе придает человеку

ауру избранности и приобретает чуть ли не религиозный

смысл. Даже в Израиле, для которого одна из основ су-

ществования - обещание дать кров всем евреям, поже-

лавшим приехать туда, еврейство толкуется в понятиях

ортодоксии, исключающей евреев-реформатов. (Очевид-

ная невозможность мирным путем сохранить мульти-

культурное еврейско-арабское государство Израиль пред-

ставляет собой одну из наиболее взрывоопасных проблем

современности.) Не только распавшиеся бывшие комму-

207

нистические империи, но и западная Европа щеголяет

приметами национализма фундаменталистского толка -

<Покупайте британские товары!>, <Францию - францу-

зам!>, <Средняя Европа>. Членство в обществе понима-

ется не как вопрос прав, которые могут быть расширены,

а как один из неизменных, приписанных человеку при-

знаков, который нужно защищать от любого осквернения

его чужаками.

Легковесный фундаментализм нового культурного

пессимизма имеет похожие результаты. Возникновение

тенденции, обратной гигантомании 1950-х и 1960-х гг. и,

следовательно, идее, будто эффективность требует посто-

янного увеличения масштабов, было понятно. В 1970-е гг.

лозунги человеческого масштаба и красоты в малом звуча-

ли неплохо17. Однако многие во имя этого отвернулись не

только от ненужной величины, но и от силы международ-

ного сообщества, находящегося на пути к мировому граж-

данскому обществу; в конечном счете даже гражданские

права, гарантированные национальным государством,

пали жертвой изменившихся настроений. Новая жажда

аутентичности питает поиски <реальных>, а не <формаль-

ных> отношений, т.е. легитимности, обусловленной грею-

щим душу ощущением перманентного дискурса, а не пра-

вом и институтами, на нем основанными.

Такие наблюдения возвращают нас к теме современ-

ности и лигатур. Современный мир во многих отношени-

ях - весьма неуютное место, открывающее новые

шансы, но при этом разрывающее старые связи, без ко-

торых жить все-таки трудно. <Все сословное и застойное

исчезает, все священное оскверняется...> <Нарезка> из

Токвиля и Маркса в одной из предыдущих глав описы-

вает такое положение18. Но я вовсе не утверждаю, будто

существует одна-единственная общая причина, вызываю-

щая появление национализма, фундаментализма и дру-

гих ложных богов. Я утверждаю только, что у многих из

них есть один общий аспект, имеющий прямое отношение

к современному социальному конфликту вокруг граждан-

ского статуса и жизненных шансов. Все это - атаки на

цивилизующую силу гражданских прав во имя ложно по-

нятого права на самоопределение национальной, религи-

озной, культурной автономии, а также во имя притяза-

ний меньшинств. Вдобавок и некоторые, кому следовало

бы лучше разбираться что к чему, поскольку в прошлом

они боролись за гражданский статус, по крайней мере от-

208

части виновны в успехе этих атак. Сейчас распространен

мягкий либерализм, ставящий на карту великий выиг-

рыш - общую почву прав в нашем понимании и граж-

данских прав, - идя навстречу сепаратизму мень-

шинств. В результате права меньшинств сначала понима-

ются неверно, а затем совершенно извращаются, преоб-

ражаясь в господство меньшинств. В конечном счете по-

добная позиция уже не представляет противовеса фунда-

ментализму активистов, так что громогласные меньшин-

ства могут изображать дело так, будто заручились под-

держкой молчаливого большинства.

Это большой шаг назад в истории гражданского об-

щества, и мы платим за него высокую цену. Прежде

всего в нее входят конфликты, которые никто не знает

как разрешить. Никакой опыт организации, институцио-

нализации и регулирования, рожденный демократичес-

кой классовой борьбой, неприменим к активным мень-

шинствам, либо требующим отделения от существующего

целого, либо старающимся навязать всем остальным

свою фундаменталистскую веру. Не случайно данный

процесс, как правило, сопровождается террористически-

ми актами и угрозами гражданской войны; и то и другое,

пока дело не зашло настолько далеко, что удержать со-

бытия под контролем нет никакой надежды, настигает

нас непредсказуемыми волнами, остановить которые не

представляется возможным.

Дороже всего мы платим жизненными шансами и

тем, что прогресс гражданского общества во всем мире

затормозился. Очевидно, последней цели можно достичь

лишь при условии, если все заинтересованные стороны

понимают, что всеобщий гражданский статус вовсе не

устраняет всех различий. Процесс расширения граждан-

ского статуса не нивелирует, а создает шансы. Он делает

социально-экономическое неравенство сносным, посколь-

ку удерживает его в общем гражданском доме. (А если

это не получается, изменения, произведенные во имя

принципа гражданства, можно обжаловать.) Аналогич-

ным образом гражданский статус делает сносным куль-

турное многообразие. Право быть другим - одно из ос-

новных прав членов общества, но оно включает также

отказ от таких методов его осуществления, которые угро-

жают принципу общего гражданского статуса. Опыт по-

казывает, что это легче сказать, чем сделать. У сепара-

тистов другие приоритеты. Они хотят сначала получить

209

латышскую Латвию или католическую Ирландию, а уж

потом, гораздо позже, дать гражданские свободы рус-

ским в Латвии или протестантам в Ирландии. Сепаратис-

ты, фундаменталисты и романтики стремятся к гомоген-

ности, а либералам нужна гетерогенность, ибо это един-

ственный путь ко всеобщим гражданским правам в мире

многообразия. Таким образом, выбор, который нам пред-

стоит сделать, ясен; стоит вспомнить речь Карла Поппе-

ра в защиту гражданского общества: мы можем вернуть-

ся к родоплеменному существованию, но если нам нужна

цивилизация, то следует идти вперед, к гражданскому

обществу.

Опасности аномии

Реальные конфликты всегда зримы. Мало смысла го-

ворить о глубоком расколе социальных структур, если из

него не следует заметных социальных и политических

разногласий. Поэтому очевидно, что в современных об-

ществах ОЭСР нет классового конфликта в его класси-

ческом понимании. Во всяком случае, большинство на-

блюдателей не усматривают политических сражений

между группами, стоящими по разные стороны обычных

барьеров власти и прав. Конечно, существуют остатки

прежнего конфликта. Класс большинства по-прежнему

ведет свои бои за перераспределение. Кое-где еще ис-

пользуется лексика классового конфликта, и причины

этого можно понять, если вспомнить ножницы <север -

юг> в Италии или <юг -север> в Великобритании. Од-

нако даже в этих странах классы не образуют главного

базиса для конфликта, и, хотя начинают возникать

новые разделительные линии и антагонизмы, пока они не

приводят к организованным столкновениям между новы-

ми имущими и новыми неимущими.

Можно указать причины того, что дело обстоит имен-

но так. Одна из них заключается в самой величине и,

следовательно, немалом весе подавляющего большинст-

ва. Даже сравнительно сильным группам нельзя реко-

мендовать попытки занять место класса большинства, а

для аутсайдеров это совершенно невозможно. Другую

причину представляет индивидуализация социального

конфликта в открытых обществах. Может быть, соли-

210

дарное действие организованными группами во все вре-

мена было не лучшим способом реализовать свои интере-

сы. Оно отнимает много сил, требует больших эмоцио-

нальных затрат, и проходит много времени, пока чего-

нибудь добьешься. Поэтому люди при малейшей возмож-

ности стараются продвигаться вперед собственными сила-

ми. В Соединенных Штатах этот способ разрешения кон-

фликтов преобладает давно. В наши дни то же можно

сказать и о большинстве других стран, по крайней мере

развитых. Индивидуальная мобильность заступает на

место классовой борьбы.

Если люди и действуют организованными группами,

то теперь это, скорее, группы особых интересов или со-

циальные движения, а не классовые партии. Их сегмен-

тация, как мы видели в предыдущих главах, объясняется

социальными изменениями. В тот момент, когда граж-

данские права становятся почти всеобщими, место обоб-

щенных требований гражданских, политических или со-

циальных прав занимают несоответствия сфер жизни.

Люди борются или за равную оплату женского труда,

или против определенных форм загрязнения окружаю-

щей среды, или за разоружение, но делают это, опираясь

на общий для всех гражданский статус. В этом смысле

социальные движения рождаются исключительно внутри

гражданского общества. Даже гражданское неповинове-

ние имеет смысл лишь в том случае, если существуют

стабильные рамки гражданских прав - и обязанность

повиноваться закону.

Остается вопрос: почему жертвы продолжительной

безработицы и продолжительной бедности не идут, объ-

единившись, маршем на свои столицы, чтобы потребо-

вать своей доли гражданского статуса? Почему нет пар-

тии безработных и партии бедняков? А если это уж че-

ресчур, то почему, по крайней мере, низший класс не

принимается с шумом громить обстановку дома, где так

удобно устроился класс большинства?

Время от времени он действительно так и делает.

Картины ужасных событий даже много лет спустя вспо-

минаются с болью. Розыгрыш кубка Европы на стадионе

Хейзель в Брюсселе в 1985 г., вылившийся в массовое

побоище, отвратил от такого <спорта> даже завзятых

футбольных фанатов. Человечный, богатый идеями отчет

лорда Скармана о <беспорядках в Брикстоне> в 1981 г.

211

не в силах стереть из памяти телевизионные кадры, по-

казывающие искаженные яростью лица, камни и бутыл-

ки с зажигательной смесью, летящие в полицейских,

сцены разрушений и грабежа. В Америке насилие и

бунты имеют давнюю традицию, но бомбардировка воин-

ственного домовладельца с полицейского вертолета в

Филадельфии в 1984 г. все равно остается памятным со-

бытием. Полицейские в шлемах и со щитами, выступаю-

щие против демонстрантов, стали повседневной деталью

вечерних новостей. Дети состоятельных родителей объ-

единяются в организации с цветистыми наименованиями

вроде <Фракции Красной Армии> или <Красных бри-

гад> и берут в заложники предпринимателей или полити-

ков, которых в конце концов находят мертвыми в багаж-

никах брошенных автомобилей. Я не говорю уже о по-

вседневном насилии - нападениях на улице, кражах со

взломом и убийствах - в больших городах. Неудиви-

тельно, что у Барбары Тачмен, показавшей двадцатому

веку его отражение в <далеком зеркале> века четырнад-

цатого, нашлось много читателей: тогда <причудливыми

и великими источниками гибели> являлись <чума,

войны, налоги, разбой на дорогах, плохое управление,

непокорность и церковный раскол>19. Этот список легко

можно модернизировать: СПИД, войны, налоги, терро-

ризм, плохое управление, восстания и вездесущая ядер-

ная угроза.

На ум приходит еще одна мысль. Маркс и Энгельс в

<Коммунистическом манифесте> мимоходом говорят о

так называемом люмпен-пролетариате. Эти <социальные

отбросы> (так некоторые переводят это слово на другие

языки) представляют собой, как неласково выразились

Маркс с Энгельсом, <пассивный продукт гниения самых

низших слоев старого общества>. Во всяком случае, это

не тот материал, из которого делают революции. Хотя в

конечном итоге представители люмпен-пролетариата и

могут быть подхвачены революционным потоком, их со-

циальное положение превращает их, скорее, в резервную

армию для происков реакции. Теодор Гайгер поднял эту

тему в начале 1930-х гг. Низший слой <не имеет своего

экономико-социального места>. Присущий ему ментали-

тет ведет его не к организованному представлению инте-

ресов, а к разнузданному бунту. Завладеть этой группой

коммунистам и национал-социалистам легче, чем реаль-

212

ной политике социал-демократии и профсоюзов. <Как

известно, среди рабочего населения есть подонки, кото-

рые не могут приноровиться к трудовой жизни, психи-

чески неспособны вести размеренную жизнь и, подобно

истинным ландскнехтам, подряжаются на участие в

стычках и авантюрах, не спрашивая, кому продают свои

кулаки, дубинку или кастет>20.

Но все это не может служить объяснением социально-

го конфликта в конце XX в. Мы как будто складываем

один и один и удивляемся, что у нас не получается четы-

ре. В действительности есть множество ситуационных

конфликтов (как их можно назвать), т.е. не связанных

между собой актов публичного насилия, из которых ни-

чего не следует, разве что участникам больно, да окру-

жающие пугаются. Между прочим, даже участники со-

провождающихся насилием демонстраций зачастую не

являются представителями низшего класса. На самом

деле низший класс ни в Америке, ни в Европе особенной

склонности к насилию не испытывает; он даже не слиш-

ком враждебен официальному обществу. В том случае,

если бедняки и безработные вообще приходят на выбо-

ры, голоса их распределяются практически так же, как

голоса остальных избирателей. (Так было и в 1930-е гг.,

когда писал Гайгер. Вовсе не безработные помогли Гит-

леру прийти к власти, хотя их судьба имела отношение

к истерии, охватившей среднее сословие.) Один автор,

опираясь на эмпирические исследования, называет низ-

ший класс <отчужденным и популистским, но не ради-

кальным>21. Он многократно расколот внутри себя, так

что его представители в большинстве своем стремятся

найти собственный, персональный выход из нищеты.

Великие темы общественной дискуссии оставляют их

довольно равнодушными. Низший класс склонен к ле-

таргии.

Но он отчужден, и фактическое положение в жизни

при этом не столь важно, как субъективный опыт. Для

низшего класса и жертв продолжительной безработицы

ключевым является то, что им, так сказать, не находится

применения в игре, которую ведет общество. Игра идет

без них. Констатация морально нестерпимого факта, что

обществу они не нужны, находит самое серьезное под-

тверждение. Среди класса большинства многие хотели

бы, чтобы низший класс просто исчез с горизонта; сде-

213

лай он это, его отсутствие вряд ли кто-то заметил бы. И

его представители это сознают. Прежде всего, общество

далеко от них. Его символизируют полиция, суды и во-

обще государственные учреждения и чиновники. Отделе-

ние человека от официального общества редко бывает

таким полным, как можно заключить из вышесказанно-

го. Для многих индивидуальное восхождение по соци-

альной лестнице остается возможной альтернативой чув-

ству обиды и агрессии. Им свойственно, принадлежа к

низшему классу, порой покидать его ряды на время,

пока снова не скатятся вниз. С другой стороны, ощуще-

ние своей непригодности для общества, по-видимому, вы-

ходит за пределы тех групп, для которых характерны

безработица и бедность. Молодые люди в первую оче-

редь склонны черпать свои ценностные ориентации на

социальных задворках, даже если у них есть работа и

возможность найти себе место в комфортабельном доме

большинства. Происходит своеобразная конвергенция

культуры низшего класса и контркультуры среднего

класса; нынче, так сказать, считается хорошим тоном от-

вергать свою принадлежность к последнему. Не обра-

щать внимания на нормы и ценности официального об-

щества стало весьма распространенной привычкой.

Может быть, эта привычка - важнейшая черта об-

ществ ОЭСР в последние два десятка лет XX века. У

нее есть название - аномия. Фантазия обществ не знает

границ, когда речь идет о том, чтобы дать выход сущест-

вующим в них напряженности и антагонизмам. Уличные

бои и сопровождающиеся насилием забастовки, выбо-

ры и переговоры о тарифах, коллективная и индивиду-

альная мобильность - все это формы выражения

одних и тех же основополагающих сил. Сегодня мы

можем добавить к ним еще один вариант. Конфликты

проявляют себя не только в боевых порядках револю-

ционной войны или в демократической классовой борь-

бе, но и в аномии.

Это понятие достаточно важно, чтобы ненадолго за-

держаться на нем. Греческое слово <аномия>, <беззако-

ние>, часто употребляют как синоним анархии. (Нет

права, не связанного с властью!) Один английский автор

спустя не так много времени после того, как Барбара

Тачмен показала свое зеркало, писал, что аномия <при-

носит воцарение беспорядка, сомнения, неувереннос-

214

ти>22. В современной общественной науке введение этого

понятия приписывают Эмилю Дюркгейму, который гово-

рил об аномии, описывая прекращение действия социаль-

ных норм в результате экономических и политических

кризисов. Люди при этом теряют все связи и в конечном

итоге видят единственный выход в самоубийстве. Роберт

Мертон придал нашему пониманию аномии свой оттенок,

описав ее как <коллапс культурной структуры>, насту-

пающий, когда люди в силу своего социального положе-

ния не в состоянии следовать ценностям своего общест-

ва>23. Когда молодым людям твердят, что они должны де-

лать карьеру, полагаясь на терпение и упорный труд, но

при этом самый многообещающий способ заработать

деньги - спекулировать опционами будущего на бирже,

возникает аномия.

Это понятие помогает характеризовать отличительные

признаки современных обществ. Часто утверждают,

будто за последнее время выросло число насильственных

(<тяжких>) преступлений. Факты не дают однозначного

подтверждения. Преступления против собственности и

совершаемые в состоянии наркотического опьянения, ко-

нечно, стали совершаться чаще; количество убийств (и

самоубийств) всегда было подвержено колебаниям, ко-

леблется оно и сейчас; число тяжких преступлений (на-

несение телесных повреждений, квалифицированный

разбой, изнасилование) в некоторых странах за период с