2. Гражданские права

И СОЦИАЛЬНЫЕ КЛАССЫ

Неравенство, господство, классовая борьба

В XVIII в. в области жизненных шансов европейцев

и североамериканцев произошел тройной сдвиг. Были за-

воеваны и распространились в результате Английской, а

затем Французской и Американской революций новые

права для прежде обделенных групп. Промышленная ре-

волюция открыла, поначалу в Англии, неслыханные до-

селе возможности их реализации. В то же время сперва

неуверенно, потом кое-где - в первую очередь в Англии

и в Соединенных Штатах - весьма решительно на место

прежних, более жестких лигатур заступило гражданское

общество. Этот сдвиг послужил толчком, за которым

последовали два столетия политической дискуссии по во-

просу о предоставлении большего количества жизненных

шансов большему числу людей. Дискуссия велась соци-

альными группами, которые организовывались и разре-

шали свои конфликты в рамках все более четко структу-

рирующихся институтов. Возможно, в конце XX века за-

явят о себе новые формы конфликта; современные клас-

совые конфликты наверняка не всегда играли домини-

рующую роль; как бы то ни было, их историю стоит рас-

сказать.

Теорию социального изменения, лежащую в основе

моих рассуждений, я развивал так часто и в столь раз-

ных аспектах, что здесь ее можно резюмировать в не-

скольких словах1. Жизненные шансы никогда не распре-

деляются поровну. Мы не знаем такого общества, где все

мужчины, женщины и дети имели бы равные права и

пользовались равным их обеспечением. Причина в том,

что любому обществу приходится координировать раз-

личные задачи, а вместе с тем и различные интересы и

способности людей. Ведь и в понятийной сфере сущест-

вуют, с одной стороны, различия по виду, а с другой -

различия по степени. Если говорить абстрактно, социаль-

ные позиции вполне могут быть различными, не будучи

при этом подчиняющими или подчиненными по отноше-

нию друг к другу. И действительно, теория общественно-

41

го договора уже давно разграничивает понятия ассоциа-

ции и господства, товарищества (contract of association)

и общества (contract of domination). Сюда примыкает и

разграничение между разделением труда и социальным

расслоением, часто проводимое в надежде, что различ-

ные задачи и интересы в принципе могут координиро-

ваться на основе всеобщего равенства. Вновь взята на во-

оружение мысль Юргена Хабермаса о <безвластной ком-

муникации> как достойной цели, причем сам Хабермас

следует традиции, восходящей, через Марксову <ассо-

циацию свободных людей>, к средневековому понятию

товарищества2. Однако все эти надежды иллюзорны. На

практике всякая общественная ассоциация требует гос-

подства, и это даже хорошо.

Дело в том, что общество всегда предполагает норми-

рование поведения. В этом сходятся все исследования.

Однако нормирование не может висеть в воздухе; не

может оно и опираться на простую договоренность. Нор-

мирование означает установление определенных критери-

ев оценки, таких, например, как воинские заслуги или

профессиональные достижения, происхождение или дип-

лом об образовании. Установление подобных критериев

означает не только то, что ими определяются поведение,

способности и задачи людей, но и то, что существуют ин-

станции, которые могут вводить критерии в действие и

применять санкции. Они могут создавать законы, на-

граждать и наказывать. А это и есть господствующие,

властные инстанции. Какие бы истории о <племенах без

вождей> ни рассказывали нам этнологи, все это мало

правдоподобно, когда речь идет о реальных людях в ре-

альных условиях. Общество значит господство, а господ-

ство значит неравенство.

Насколько же это хорошо? Почти все необходимое

сказал по этому поводу Иммануил Кант в Положении

четвертом своей <Идеи всеобщей истории во всемирно-

гражданском плане>. В мире чистого товарищества <в

условиях жизни аркадских пастухов, в условиях полного

единодушия, умеренности и взаимной любви, [все талан-

ты] навсегда остались бы скрытыми в зародыше; люди,

столь же кроткие, как овцы, которых они пасут, вряд ли

сделали бы свое существование более достойным, чем су-

ществование домашних животных... Поэтому да будет

благословенна природа за неуживчивость, за завистливо

соперничающее тщеславие, за ненасытную жажду обла-

42

дать и господствовать! Без них все превосходные при-

родные задатки человечества оставались бы навсегда не-

развитыми. Человек хочет согласия, но природа лучше

знает, что для его рода хорошо; и она хочет раздора>.

Цитата из Канта - еще не доказательство. Да и кан-

товское понятие <природных задатков> следовало бы

уточнить в другом контексте. Здесь, скорее, стоит вспом-

нить Карла Поппера и концепцию истории как проекта

неизвестного будущего. И все же большое значение

имеет не только та мысль, что общество означает господ-

ство, а господство значит неравенство, но и та, что нера-

венство порождает конфликты, которые служат источни-

ком прогресса, в том числе расширения жизненных шан-

сов людей.

Такая перспектива определяет прежде всего постанов-

ку вопроса при обращении к истории. То, что господ-

ство, создавая неравенство, служит причиной конфлик-

тов, не значит, что оно хорошо в любой форме. На

самом-то деле оно, может быть, нехорошо ни в какой

форме. <Всякая власть развращает>. Да и общество тоже

не слишком приятная вещь, хотя и необходимая. Но во-

прос заключается не в том, как нам освободиться от вся-

кого господства и погрузиться в вечный сон аркадских

пастухов, а в том, как обуздать господство так, чтобы

добиться оптимальных жизненных шансов. Слова лорда

Актона имеют продолжение: <Всякая власть развращает;

абсолютная власть развращает абсолютно>. Вот в этом-то

пункте понятие гражданских прав становится ключевым

для эпохи модерна.

Полезно сделать еще два замечания, прежде чем мы

превратим теорию в конкретный анализ. Одно из них ка-

сается Канта и Поппера. Бывают времена, когда соци-

альные конфликты и их научное истолкование приобре-

тают фундаментальный или конституционный характер.

Речь тогда идет не просто о расширении избирательного

права или усовершенствовании пенсионного обеспечения,

а о самом общественном договоре. Так было в XVIII веке

(фактически это началось еще в Англии столетием рань-

ше); то же можно сказать и о конце XX века. В такие

времена предметом дискуссии становятся сами правила

игры, которым должны следовать власть и общество.

Причины возобновления дискуссии о договоре сегод-

ня иные, чем двести или триста лет назад. Тогда наибо-

лее значительные авторы находились в самом центре бес-

43

порядков и гражданских войн в собственных странах и

искали точку опоры среди хаоса. Совсем отчаявшиеся,

как Гоббс, цеплялись за сильного суверена. Спустя поко-

ление более спокойный и либерально настроенный Локк

возвестил пришествие гражданского государства, civil

government. Из него в течение XVIII века вышло демо-

кратическое правовое и конституционное государство.

При этом речь всегда шла о том, чтобы создать из хаоса

порядок. Сегодня на передний план вышел другой во-

прос. В конце XX столетия государство вездесуще. В

странах свободного мира многие безнадежно заблудились

в джунглях закона и не доверяют бюрократам, которые

обещают показать выход, но в конечном итоге просто

водят вас на помочах. В странах, освободившихся от

коммунизма, власть сразу же демонтируется; то, что ос-

талось, вызывает неизменное недоверие у обжегшихся на

тоталитаризме. Поиск общественного договора в таких

условиях становится поиском той доли порядка, без ко-

торой никак невозможно обойтись3. Речь, таким образом,

идет теперь о минимальном государстве, или о безуслов-

но необходимых элементах правопорядка.

Это не значит, что старики заблуждались, а наши со-

временники правы. Такое утверждение противоречило

бы основным принципам XVII и XVIII веков, в том

числе и Канта: общественный договор не следует мыс-

лить как некий неизменяемый скелет политического ор-

ганизма. Он не задается раз и навсегда, а сам подлежит

изменениям. Даже американская конституция, которая

ближе всего к сознательному социальному договору но-

вейшей истории, да и родилась из дискуссии о договоре

XVIII столетия, должна была постоянно обновляться с

помощью поправок, решений Федерального суда и обыч-

ной практики, чтобы оставаться живым инструментом

порядка. Общественный договор - не фундамент обще-

ства, а тема истории. Он не составляется раз и навсегда,

а формулируется заново каждым новым поколением. Со-

храняется в лучшем случае грамматика общества; все ос-

тальное изменяется, совершенствуется, но может обер-

нуться и в худшую сторону. Следовательно, вопрос не в

том, чтобы вернуться к вечным статьям общественного

договора, а в том, как написать эти статьи заново, чтобы

продолжать дело свободы в изменившихся обстоятельст-

вах.

44

Общественный договор пишется заново с помощью

социальных конфликтов. Во всяком случае, они постав-

ляют нам необходимые тексты и силы преобразования. С

течением времени, однако, и сами эти конфликты изме-

няются, так же как общественный договор. Это второе

замечание к теории договора. Возможно, классовые кон-

фликты были всегда, но не всегда они являлись домини-

рующей формой дискуссии и вряд ли вечно будут оста-

ваться таковой в будущем.

Данный тезис иллюстрирует одно внутреннее проти-

воречие классовой теории Маркса, которое редко замеча-

ют. В <Коммунистическом манифесте> Маркс и Энгельс

кратко касаются истории различных эпох. Как буржуа-

зия должна была ниспровергнуть феодальные производ-

ственные отношения, чтобы восторжествовали новые

производительные силы, так и пролетариат должен будет

ликвидировать буржуазные производственные отноше-

ния. Я уже показал, что ни Маркс, ни его последователи

не определили, что же это за производительные силы,

носителем и провозвестником которых должен выступать

пролетариат. В одном месте я намекнул и на другое воз-

можное возражение. Буржуазию трудно представить уг-

нетенным классом в феодальном обществе и сравнить с

пролетариатом в буржуазном обществе. У третьего сосло-

вия могло не быть политических прав, но все наделенные

такими правами сословия уже давно экономически зави-

сели от буржуазии, когда грянул гром революции. В

действительности пролетариат занимает уникальное

место в Марксовой схеме истории, и авторы <Коммунис-

тического манифеста> это понимали: <Все до сих пор

происходившие движения были движениями меньшинст-

ва или совершались в интересах меньшинства. Пролетар-

ское движение есть самостоятельное движение огромного

большинства в интересах огромного большинства>. Если

убрать из подобных формулировок ложный пафос и за-

блуждения эпохи, останется мысль, что социальные

классы и классовые конфликты в смысле открытых по-

литических столкновений больших групп, образующихся

на основе позиций господства, представляют собой ис-

ключительно современное явление. И хотя история всех

прежних обществ тоже есть история конфликтов, она не

является - по крайней мере не обязательно является -

историей классовой борьбы.

45

Два порога социального изменения имеют в этой

связи решающее значение. Один отмечает переход from

status to contract (как выразился английский юрист сэр

Генри Мэйн), от традиционной иерархии сословного или

кастового общества к открытому расслоению современ-

ных обществ. Это долгий, болезненный процесс, который

одни прошли раньше, другие позже и лишь немногие -

до конца. Относить его исключительно к XVIII веку

было бы натяжкой; он начался еще в мире Эразма Рот-

тердамского и далеко не был завершен в мире Иосифа

Сталина, Мао Цзе-дуна и пандита Неру. Конфликты,

служащие его движущей силой, как правило, представ-

ляют собой <движения меньшинства или совершающиеся

в интересах меньшинства>. Другой порог - возникнове-

ние абсолютно современного общества, в котором граж-

данские права перестали быть главной темой дискуссии.

Мы вернемся к нему в конце этой главы и еще раз в

конце книги. В таком обществе снова приобретают важ-

ное значение меньшинства, а с ними и социальные дви-

жения.

Между этими моментами лежит долгая фаза, когда

темой социального изменения служат гражданские права,

а инструментом - классовая борьба. Отношения доста-

точно открыты, чтобы изменения совершались посредст-

вом политической борьбы между социально укорененны-

ми группами. Люди уже не скованы сословной и касто-

вой принадлежностью; однако речь все еще идет о пра-

вах, т.е. о статусе членов общества и связанных с ним

шансах. Источником классового конфликта служат

структуры господства, которые больше не имеют абсо-

лютного характера традиционной иерархии. Тема его -

жизненные шансы. В тот момент, когда эти шансы будут

связаны не с правами, а лишь с их обеспечением, соци-

альный конфликт примет новую форму. Пока этот мо-

мент не достигнут нигде и, вероятно, никогда не будет

достигнут; но центральным понятием, позволяющим оп-

ределить его, являются гражданские права.

Гражданские права выходят на сцену

Гражданские права ведут свое происхождение от

бурга - города, исключенного из сельских феодальных

структур, и античного города-государства, предшество-

46

вавшего ему. В конечном итоге они, по внутренней необ-

ходимости, приведут к всеобщему, мировому граждан-

скому обществу. Однако свое современное выражение

гражданские права получили в национальном государст-

ве. Не случайно страны, в которых гражданские права

получили признание позже, представляли также и позже

определившиеся нации, тогда как первые нации выступи-

ли в то же время застрельщиками в деле утверждения

гражданских прав. Причина проста. Современное нацио-

нальное государство по самой своей сути является той

формой, в которой могла найти свое место нефеодальная

и даже антифеодальная буржуазия. Буржуазия нужда-

лась в нации, чтобы право и конституцию поставить на

место унаследованных связей и богоданной власти. В

этом отношении национальное государство - источник

прогресса на пути к всеобщему правовому гражданскому

обществу4.

Для современников Второй Тридцатилетней войны

1914-1945 гг. или военных конфликтов между новыми

нациями в послевоенный период и в эпоху после револю-

ции 1989 г. это звучит обескураживающе. Национальное

государство, действительно, с самого начала имело лик

Януса. С одной стороны, оно уничтожило старые (касто-

вые и сословные) границы, а с другой - создало новые.

Даже в наши дни национальное государство в равной

мере включает одних и исключает других. Нельзя, одна-

ко, не заметить, что союз либерализма и национализма,

по крайней мере в революционные десятилетия с 1789 по

1848 г., служил эмансипирующей силой. До сих пор еще

никто не нашел более эффективной гарантии для право-

вого государства, его конституции подконтрольной влас-

ти, его надежных процедурных правил и регулярного

контроля над принятием решений. К тому же, не послед-

нее преимущество национального государства заключа-

лось в том, что оно позволяло придать всеобщий харак-

тер идее гражданских прав.

Идея эта стара. Все ее элементы присутствуют уже в

знаменитой речи Перикла, произнесенной, когда в

Афины прибыли первые тела погибших в Пелопоннес-

ской войне. Перикл перечислил оставшимся в живых те

ценности, которые лежали в основе государственного

устройства Афин: <Правительство удовлетворяет многих,

вместо того чтобы покровительствовать немногим, поэто-

му мы называем его демократией. Если мы посмотрим на

47

законы, то увидим, что они несут всем людям равную

справедливость в решении их частных разногласий; что

касается общественного положения, то основным услови-

ем продвижения в общественной жизни являются дарова-

ния человека; происхождение не может затмить достиже-

ний; бедность тоже не стоит у человека на пути, и скром-

ный достаток никому не мешает служить обществу>.

Гражданские права как демократия - так употреб-

лял это понятие Токвиль почти две с половиной тысячи

лет спустя. <Царство демократии> - это такое царство,

в котором <сословные различия упразднены; собствен-

ность широко распылена, власть раздроблена на много

частей, свет духа распространяется всюду, а способности

всех классов стремятся к равенству>. Демократия равен-

ства всех - не то же самое, что политическая демокра-

тия (о которой речь пойдет в следующей главе). Все

равны перед законом, могут в равной мере претендовать

на политическое участие и пользуются этими шансами

вне зависимости от своего социального происхождения и

положения.

Гражданские права в этом смысле в Афинах были

скорее мечтой, нежели действительностью. Еще Аристо-

тель со всей непринужденностью говорил о рабах и жен-

щинах как о тех, кто <по природе> недостоин прав.

<Многие> в речи Перикла означало <многие свободные

мужчины города>. Подобные ограничения существовали

на протяжении всей истории Рима, итальянских респуб-

лик, ганзейских городов и даже в первых национальных

государствах, в том числе в Соединенных Штатах Аме-

рики. Потребовались столетия ожесточенной борьбы,

прежде чем равенство основного статуса всех граждан

приняло тот всеобщий характер, который с самого нача-

ла отвечал данному понятию.

Здесь следует сделать одно лингвистическое замеча-

ние, имеющее глубокое содержательное значение. Немец-

кому языку на удивление тяжело приходится с употреб-

ляемыми в этой главе словами. Возникают сразу две

трудности. Одна из них связана с двузначностью слова

<Burger>, <гражданин>, за которым скрываются одно-

временно citoyen и bourgeois, гражданин государства и

представитель класса собственников. Мы уже определи-

ли оба этих образа как характерные маски современного

социального конфликта, заметив при этом, что они от-

нюдь не всегда мирно уживаются под пальто граждани-

48

на-Burger'a. Другая трудность возникает при переводе

слова <citizenship>,. <гражданство>. Почти не замечая

того, начинают говорить о <государственном гражданст-

ве>, и, следовательно, citizen или citoyen воспринимается

именно как гражданин государства. Это, может быть, и

соответствует исторической действительности Германии,

где до сих пор права отдельных людей привязывают их

к государству, вместо того чтобы защищать от него; но

все-таки это ошибка. Слово <citizenship> характеризует

отдельных индивидов именно в той мере, в какой они не

являются исключительно частицами государства. Отно-

шение гражданина и государства не задано определением

гражданина государства, это - тема свободы.

Не то чтобы проблема определений полностью иска-

жала картину, но кое-какие двусмысленности неизбеж-

ны. Citizenship, статус гражданина, означает права и

обязанности, вытекающие из принадлежности к опреде-

ленной социальной общности, прежде всего - к нации.

И снова нам приходится остановиться подробнее на этой

вроде бы простой формулировке: права и обязанности.

До сих пор речь шла только о правах граждан. А как об-

стоит дело с обязанностями? Не есть ли они нечто, неот-

делимое от прав? Не являются ли (говоря словами Ло-

ренса Мида, который выражает весьма распространенное

мнение5) даже такие задачи, как <хорошее знание устной

и письменной родной речи>, <обеспечение существования

своей семьи>, <труд в существующих профессиональных

областях>, в совокупности <частью операционального

определения гражданского статуса в его социальном из-

мерении>?

В этом вопросе необходима самая полная ясность.

Гражданский статус, citizenship, означает в первую оче-

редь количество прав. Эти права существуют безусловно.

Они не зависят ни от происхождения и социального по-

ложения, ни от определенного поведения. Там, где речь

идет о правах, высказывание типа: <Кто не работает, тот

не должен получать социальную помощь>, - столь же

неприемлемо, как другое: <Кто не платит налогов, тот не

может быть избирателем>, или даже: <Кто нарушает

закон, тот не имеет права на апелляцию>. Статус граж-

данина неотчуждаем. Его конститутивным признаком яв-

ляется то, что он не может быть компенсацией за что-

либо; речь здесь не об экономическом статусе. Т.Мар-

шалл справедливо подчеркивает, что гражданский статус

49

человека в этом отношении удаляет, даже освобождает

его от влияния сил рынка.

Это не значит, что с данным статусом связаны одни

только права, хотя права составляют его суть. Однако

гражданские обязанности, поскольку они существуют,

должны пониматься так же безусловно. Они не являются

ни следствием, ни предпосылкой прав. Обязанность по-

виноваться закону в этом смысле безусловна вне зависи-

мости от возможности, а порой и необходимости граж-

данского неповиновения (отнюдь не <права> на граждан-

ское неповиновение, которое все же остается правонару-

шением со всеми вытекающими последствиями). Обязан-

ность платить налоги безусловна в том же смысле. <Ни-

какого налогообложения без политического представи-

тельства> - это политическое требование, боевой ло-

зунг, а не определение гражданских прав (и обратный

лозунг: <Никакого политического представительства без

уплаты налогов>, - устанавливает совершенно неприем-

лемую условную связь). В обязанности гражданина

может входить предоставление в распоряжение общества

не только части своего дохода, но и части своего време-

ни. Воинская обязанность и общественные работы могут

относиться к гражданским обязанностям. Но и они долж-

ны обосновываться как таковые, а не как своего рода от-

плата за предоставление гражданских прав.

Итак, пафос и историческая сила гражданского стату-

са заключаются в безусловном характере прав, связан-

ных с его содержанием. Содержание его меняется;

Т.Маршалл описал этот процесс. Но прежде следует

вновь подчеркнуть, что и сама сфера действия граждан-

ского статуса изменилась за два последних столетия. Су-

ществовала и существует двойная проблема включе-

ния/исключения, проблема принадлежности к граждан-

скому сообществу6. Борьба за такую принадлежность

даже в настоящее время носит наиболее ожесточенный,

наиболее насильственный характер.

Главным образом это относится к вопросу горизон-

тального или национального включения/исключения.

Вопрос этот касается идентичности человека, определяю-

щей, куда его/ее отнести. Ответ на него, как правило,

заключается в проведении границ на основе географичес-

кой карты, или цвета кожи, или еще какого-нибудь

внешнего признака. В примерах недостатка нет. Даже в

современном мире мультикультурные общества представ-

50

ляют исключение, а не правило. Процесс цивилизации

нисколько не уменьшил стремления людей жить среди

себе подобных. Немногим странам удалось интегриро-

вать столько этнических групп, сколько интегрировала

Северная Америка, но даже там составные определе-

ния - италоамериканцы, германоамериканцы - имеют

значение не меньшее, чем американское гражданство, так

что чернокожие чувствуют себя обделенными, оттого что

не имеют составного определения, и начинают называть

себя афроамериканцами. После Османской и Габсбург-

ской империй Великобритания служит нам примером

страны, объединяющей несколько наций. В Уэльсе это

терпят, в Шотландии кое-как наконец примиряются, зато

в Ирландии это приводит к гражданской войне. Понятие

национального самоопределения, которым одарил нас ве-

ликий передел территорий после Первой мировой войны,

еще больше усилило стремление к гомогенности, и без

того присущее человеческим обществам. Между прочим,

так называемое право на самоопределение вместе с тем

ослабило статус гражданина, отвлекая внимание от свя-

занных с ним прав и переводя его на вопрос простой на-

циональной принадлежности: я - латыш, тиролец, баск

и т.д., а свобода пусть подождет, пока мир не примет к

сведению этот факт...

Наверное, гипотеза о том, что современным общест-

вам легче, чем прежним, справляться с различиями,

ошибочна. Разве сегодня вопросы об Ирландии и Квебе-

ке, Ливане и Бельгии, Югославии и Советском Союзе не

дают повод для куда более ожесточенных столкновений,

нежели сто (не говорю уже - двести) лет назад? Раз-

личные варианты подобных конфликтов возникают по-

всеместно. Имеет ли еврейский выкрест из американской

реформатской общины право на израильское гражданст-

во? Можно ли доверить египетскому иммигранту швед-

ское предприятие? Что надо русским в Грузии, армянам

в Азербайджане, сербам в Хорватии? Заслуживают ли

беженцы хотя бы элементарных прав в приютившей их

стране? Не лучше ли засунуть их в лагерь, а то и вы-

слать назад, как вьетнамцев из Гонконга или кампучий-

цев из Таиланда? В некоторых странах сознание нацио-

нальной ограниченности развито сильнее, чем в других;

вероятно, там особые проблемы с идентичностью. Одна-

ко вообще приметы их видны повсюду; как будто бы в

тот момент, когда слабеют традиционные связи, на пе-

51

редний план вновь выступают границы членства в сооб-

ществе. Это трудная тема. Отчасти она связана с темой

мобильности. Кто-то уже пробовал говорить, что харак-

терная социальная роль нашего столетия - роль стран-

ника. В лучшем случае этот странник - парвеню в

новой стране проживания, в худшем - беглец, беженец.

Если посмотреть на результат процесса, вряд ли можно

прийти к выводу, что человечество добилось большого

прогресса на пути цивилизации. Цивилизованное общест-

во естественным образом сочетает всеобщие гражданские

права с расовыми, религиозными или культурными раз-

личиями. Оно не использует гражданский статус для

того, чтобы исключить чужих, а видит в самом себе

лишь шаг на пути к мировому гражданскому обществу.

Не будем забывать об этой мечте, обозревая реальный

мир во всем его несовершенстве.

Борьбу за горизонтальное (национальное, культур-

ное) включение или исключение определенных групп

нельзя (во всяком случае в первую очередь) охарактери-

зовать как классовый конфликт. Хотя речь здесь идет о

гражданских войнах в полном смысле слова, но принад-

лежность, из-за которой они ведутся, имеет более абсо-

лютную природу, нежели принадлежность социально-

классовая. Кроме того, вопрос здесь стоит вообще об

участии в социальном процессе - включая классовый

конфликт! -а не о распространении прав на новые об-

ласти. Определенным, хотя и довольно сложным обра-

зом это касается также вертикального социального вклю-

чения/исключения. Здесь имеется в виду дискуссия по

вопросу о том, следует ли считать некие группы или ка-

тегории, без сомнения принадлежащие к данному обще-

ству физически, принадлежащими к нему социально.

Темой таких конфликтов служат гражданские права в

более узком, американском смысле слова, civil rights.

Сами Соединенные Штаты и дают нам наиболее яркую

картину подобной борьбы, хотя соответствующие приме-

ры нетрудно найти и в других местах.

Две важнейшие проблемы социального включения -

проблемы чернокожих и женщин. В случае с чернокожи-

ми существует некая лестница исключения - от простой

дискриминации через расовое разделение (сегрегацию) к

апартеиду. Для уничтожения апартеида понадобилась

гражданская война и до сих пор не завершенная револю-

ция сверху. Движение 1960-х гг. за гражданские права

52

вплотную подошло к границе, за которой начинается не-

контролируемое насилие; целью движения было устране-

ние всякой сегрегации. Правда, осталась дискриминация,

и вплоть до сегодняшнего дня все попытки affirmative ac-

tion, т.е. сознательного выдвижения представителей об-

деленных доселе групп (которое, к сожалению, часто на-

зывают <положительной дискриминацией>), можно на-

звать успешными лишь условно.

История женского движения прошла схожие этапы,

хотя и более успешно. Долгое время аристотелевское по-

ложение о том, что женщины <по природе>, может быть,

и не люди второго сорта, но все же должны находиться

у домашнего очага, а не на рыночной площади граждан-

ской общественной жизни, господствовало в государст-

венной философии. Движение суфражисток привязало

требование гражданских прав к вопросу об избиратель-

ном праве и в конце концов, после Первой мировой

войны, добилось успеха в большинстве развитых стран.

Однако дискриминация, превращающая женщин в

<граждан второго класса>, сохранилась и сохраняется до

сих пор. Ее формы изощренны и малозаметны, но весьма

заметно их действие. Так что и здесь требования пози-

тивных сдвигов остаются частью современного движения

за гражданские права.

Итак, выход гражданского статуса на сцену истории

произвел эффект взрыва. И причина этого конечно не в

обязанностях, с этим статусом связанных, а в правах, ко-

торые он предоставляет. Группы, завоевавшие для себя

права участия, вскоре продемонстрировали готовность

защищать их и заняли круговую оборону в бурге в каче-

стве бюргеров, граждан. Однако и другие стали предъяв-

лять свои претензии, порой даже находя себе защитни-

ков в самом бурге. Борьба за полное членство в граждан-

ском обществе превратилась в одну из величайших тем

современного социального конфликта и останется тако-

вой, пока в один прекрасный день мировое гражданское

общество не станет реальностью.

Тезис Маршалла

Включение и исключение ставят перед гражданским

обществом вопросы, которые возникают вновь и вновь,

нередко порождая насилие. Однако путеводной нитью

53

социального развития последних двух столетий служит

развитие самого гражданского статуса. То, что вначале

было узкой и ненадежной правовой категорией, посте-

пенно превратилось в высокоразвитых открытых общест-

вах в многосторонний, гарантированный статус, высшее

воплощение жизненных шансов. Впрочем, слова <посте-

пенно превратилось> затушевывают характер этого про-

цесса. Он тоже представлял собой не спокойный, безбо-

лезненный процесс роста, протекающий почти незаметно

для окружающих, а пример преобразования через кон-

фликт - классовый конфликт. Классовый конфликт

последних двух веков неизменно разворачивался сразу

вокруг двух аспектов гражданских прав: эффективного

распространения их на обделенные доселе группы и до-

полнения их новыми элементами. Обе эти темы были не-

отделимы одна от другой.

Английский социолог Т.Маршалл в цикле лекций в