1968 Г. Во многом связаны с университетами. Студенчес-

кие волнения предшествовали политическим беспоряд-

кам, они докатились из Беркли до Лондонской школы

экономики и дальше - до Сорбонны и Берлинского

вольного университета. Кое-где, казалось, главной темой

была реформа высшей школы, по крайней мере так счи-

тали те, кто неверно истолковал знамения времени. К

ним относился и Раймон Арон. Он так никогда и не ото-

шел полностью от пережитого в Париже в те бурные

майские дни. Причина этого ясно видна хотя бы в одном

только печальном замечании: <Старая Сорбонна заслужи-

вала смерти, но не такого убийства, как в мае 1968 г.>12.

Бывают времена, когда человек действительно не может

быть сразу и за, и против хода вещей. Энергия социаль-

ного изменения была так сильна, что обязательно долж-

152

на была запустить процессы, которые сами реформаторы

не могли держать под контролем. Возможно, революция

1968 г. и была, по словам Арона, introuvable - неулови-

мой, не поддающейся точной характеристике, но она

имела многие признаки одной из тех лавин, которые,

если уж они покатились, никто не в силах остановить.

Арон прежде всего чувствовал себя лично задетым,

чуть ли не оскорбленным событиями 1968 г. Вероятно,

говоря, что Сорбонна заслуживала смерти, он на самом

деле не имел этого в виду; он хотел, чтобы она вновь

расцвела в усовершенствованной форме. Для него гибель

старого университета стала безвозвратной личной поте-

рей, как и для многих европейцев, в первую очередь тех,

кто когда-то добился места в нем ценой больших усилий

и жертв. Я могу понять их чувства, хотя кое-кто в Гер-

мании возлагает ответственность за убийство старого

университета в том числе и на меня. Исторически это не-

верно. Выступая за <гражданское право на образова-

ние>, участвуя в разработке программ, открывающих до-

ступ в высшую школу обделенным прежде группам, я го-

ворил исключительно о шансах доступа. Моей целью

была демократия, а не демократизация. Но в практи-

ческой политике такие нюансы не сохраняются, по

крайней мере в континентальной Европе. Волны пере-

мен вскоре смыли реформаторов, веривших, что можно

соблюдать границу между равенством шансов и равен-

ством результатов и что может быть демократия без де-

мократизации.

Отношение Арона к событиям, память о которых пре-

следовала его все последние пятнадцать лет жизни, явля-

ет собой странную смесь заинтересованности и отстранен-

ности13. Когда мятежные студенты завладели улицей в

первую неделю мая 1968 г., он погрузился в совершенно

несвойственное ему молчание. Он даже отказался высту-

пить по телевидению: <Ввиду состояния людских умов я

вообще не знал, что сказать>. 14 мая он уехал в лекци-

онное турне по Соединенным Штатам (де Голль в тот же

день отправился с государственным визитом в Румы-

нию). Однако вскоре не выдержал и прилетел назад.

(Де Голль тоже сократил свой визит и начал собствен-

ные полуподпольные игры, включая поспешный полет в

Баден-Баден с целью убедиться в лояльности генерала

Массю и его армии.) Вернувшись в Париж, Арон прежде

153

всего почувствовал то, что назвал позже Indignation -

острое возмущение, даже <сильнейшее возмущение,

какое я когда-либо в жизни испытывал>, - это говорит

человек, бывший свидетелем книжного аутодафе в Бер-

лине в 1933 г. Он пытался отмахнуться от разворачива-

ющейся перед его глазами <психодрамы> как от <рево-

люционного спектакля>, не признавая в ней смутного от-

ражения реальных перемен. Но и попытка умалить про-

исходящее осталась малоубедительной. Чем чаще в пос-

ледующие годы с Ароном заговаривали об этих событи-

ях, тем горше становилась его обида. По-видимому, в те

бурные майские дни 1968 г. миру Арона пришел конец.

Это легче сказать, чем доказать. До сих пор 1968-й

год вызывает раскол среди людей в разных частях мира

ОЭСР. Что он означал на самом деле? Бунт избало-

ванных детей нового состоятельного класса, рожденного

экономическим чудом? Восстание граждан против пра-

вительств, которые еще не поняли, что время поддан-

ных окончательно прошло? Первую вспышку ломки

ценностей, охватившей вскоре западные общества? Или

просто еще один этап реформы современных обществ,

поставивший в центр внимания общественности инсти-

туты, чересчур долго остававшиеся неизменными?

Окончательных ответов на подобные вопросы может и

не быть, но сегодня временная дистанция, возможно,

позволит провести хотя бы наполовину правдоподобный

и взвешенный анализ.

Послевоенное время было эпохой большего количест-

ва опций для большего числа людей. Опции могли по-

явиться, лишь имея надежную опору во всеобщих граж-

данских правах, а те, со своей стороны, представляли

собой отчасти наследие прежних боев, отчасти результат

общественного договора послевоенных лет, а отчасти -

параллель быстрому росту обеспечения. Однако чем

дальше, тем больше полем стали завладевать количест-

венные и экономические процессы. Общества ОЭСР пре-

вратились в общества с девизом <все больше и больше>,

а это оставляло желать лучшего. В шестидесятые годы

многие требовали реформ. Один из лозунгов того време-

ни - <После стройки - перестройку>. Требование со-

циальных перемен звучало все громче, хотя не всегда

было ясно, какие социальные силы его выдвигали. С

самого начала интеллектуалы не только давали выраже-

154

ние реформаторскому движению 1960-х гг. в речах и на

бумаге, но и сами участвовали в нем, и ориентировали

его на цели, носившие, если сравнивать с прежними со-

циальными и политическими движениями, скорее акаде-

мический характер.

Особенно ясно это проявлялось там, где требования

сосредоточивались на университетах (как во многих ев-

ропейских странах), а наиболее незначительную роль иг-

рало там, где речь шла о правах обойденных меньшинств

(как в Соединенных Штатах). Последнее крупное рас-

ширение гражданских прав - пожалуй, важнейшее пре-

образование, порожденное силой социального движения