1976 Г., т.Е. Тоже с некоторой дистанции) перечисляет

целый список таких явлений - рост населения и соци-

альная несправедливость, безработица и энергетический

кризис, валютный кризис и протекционизм, неграмот-

ность и разобщенность, терроризм и коррупция и т.д. и

т.п., - подводя затем следующий итог: <Вот эту обеску-

раживающую, нерасчленимую на вид массу трудностей

Римский клуб называет своей проблематикой>. Заклю-

чение по этой проблематике, точнее - мрачный диагноз

Римского клуба, звучит если и не убедительно, то просто

и внушительно: <Если современные тенденции роста ми-

рового народонаселения, индустриализации, загрязнения

окружающей среды, производства продуктов питания и

эксплуатации ресурсов останутся без изменений, где-то в

следующие сто лет рост на этой планете достигнет своего

предела>4.

Доклад Мидоуза впервые вышел в 1972 г. Называя

его неубедительным, не стоит умалять значения подня-

тых в нем вопросов. Сам Римский клуб вскоре обнару-

жил, что глобальные цифры, которыми он оперировал, в

действительности не подходят ни к одному конкретному

случаю; поэтому во втором докладе, составленном Ми-

хайло Месаровичем и Эдуардом Пестелем, данные были

166

дезагрегированы. Тем не менее, обе исследовательские

группы недооценили мировые мощности по производству

продуктов питания. К тому же у них нигде нет ни наме-

ка на возможность голода посреди изобилия, т.е. на про-

блемы прав. (Римский клуб разделял <количественную

манию> тех, кому собрался возражать.) Два десятилетия

спустя мы лучше можем оценить имеющиеся у нас ресур-

сы. На первый план вышли сберегающие технологии,

новые методы, альтернативные источники энергии. Про-

блема окружающей среды везде стоит на повестке дня,

отчасти, конечно, потому, что именно Римский клуб при-

дал ей гласность. Правда, рост народонаселения беспре-

пятственно продолжается, несмотря на то что в Африке

и кое-где в других местах появились новые виды смерт-

ности, от которых волосы встают дыбом и возникают со-

вершенно непредвиденные вопросы относительно буду-

щего.

Слабость доклада Римского клуба заключена в самой

идее предела. Экстраполяция - не слишком надежный

способ заглянуть в отдаленное будущее, а предположе-

ние, будто ухудшение положения может происходить не

только линейно, но и по экспоненте, пугая простые

души, мало способствует решению проблем. Тот, кто в

своем анализе отводит центральное место пределам, мыс-

лит <одноколейно>. По одной колее можно ехать только

вперед либо резко тормозить и давать задний ход. И

многие действительно придерживаются такого образа

мыслей. Рекомендация продолжать как раньше, какие

бы препятствия ни встречались на пути, или требование

поворота на все 180 градусов - два наиболее вероятных

типа реакции в каждой конкретной ситуации, даже при

столкновении с самыми неожиданными проблемами.

Именно так обстояло дело в 1970-е, а в известной мере и

в 1980-е гг. Одни насвистывали в темноте старые песен-

ки роста, другие требовали никогда не повторять того,

что было сделано в 1950-е и 1960-е гг. Ни те, ни другие

не могли дать полезного совета. В действительности ис-

тория движется иначе - в сторону и вперед, подобно

шахматному коню, либо меняя приоритеты, либо находя

новые наступательные методы, перед которыми вчераш-

ние границы теряют значение, как линия Мажино в

эпоху воздушных войн.

Это не значит, что нам достаточно спокойно подо-

ждать, пока дела не наладятся сами собой (хотя я разде-

167

ляю сомнения по поводу человеческих возможностей

планирования и рыночные предпочтения, отличающие

современную либеральную мысль). Это не значит также,

что в 1970-е гг. не произошло никаких решающих пере-

мен. Напротив, опыт 1970-х гг. знаменует собой поворот-

ный пункт в современном социальном развитии. Пока

еще слишком рано, чтобы с уверенностью судить, на-

сколько этот поворот был важен. Возможно - не менее

важен, чем переход от либерального к социал-демократи-

ческому веку за сто лет до этого. Впрочем, современники

всегда склонны придавать эпохальное значение даже

самым эфемерным событиям; мысль, что они живут в

знаменательную эпоху, таит в себе неотразимое очарова-

ние для интеллектуалов. В 1789 г. (примерно) был дра-

матически провозглашен принцип гражданских прав;

1889-й год (примерно) - год публикации <Фабианских

очерков> и создания профсоюзов неквалифицированных

рабочих в Великобритании - положил начало организо-

ванной классовой борьбе, которая повлекла за собой соб-

ственную институционализацию и, много позже, образо-

вание класса большинства; 1989-й год (примерно) рево-

люциями в коммунистическом мире еще раз напомнил об

основных ценностях открытого общества, однако эти ре-

волюции не могли затушевать иных перемен мирового

масштаба, для которых пока нет названия.

Экономический рост имеет самое прямое отношение к

этим переменам. Предсказания Римского клуба относи-

тельно пределов роста многим показались неоправданно

пессимистическими. Однако год спустя нефтяной кризис

вызвал к жизни памятные картины. Острая нехватка

бензина заставила опустеть автострады; во многих домах

было введено нормирование электроэнергии; целые от-

расли промышленности оказались под угрозой. Конечно,

все это осталось в прошлом и к тому же отчасти носило

скорее символический характер, но то были символы

возможных неожиданностей. В 1970-е гг. большинство

стран пережили минимум год <негативного роста>;

всюду в мире ОЭСР средние показатели роста опусти-

лись ниже, чем в предыдущие десятилетия5; основной

темой политики стал вопрос, как справиться с новой си-

туацией. Ремесло политика стало трудным делом. Мно-

гие проиграли на выборах. Даже экономисты поначалу

были в растерянности. Некоторые из них в ходе дебатов

выдвинули теории, о которых стоит вспомнить, главным

168

образом потому, что они стали фоном для воцарившихся

в 1980-е - 1990-е гг. настроений. Эти теории призваны

были объяснить новые проблемы роста и помочь найти

пути разрешения дилеммы, которая стала очевидной.

Наипростейшая из них - это, собственно, вообще не

теория, а апелляция к так называемым <долгим циклам>

как к своего рода закону природы. Уолт Ростоу, настоя-

тельно ссылаясь на открывшего эти циклы русского эко-

номиста Кондратьева, насчитал за последние 200 лет ряд

<периодов понижательной тенденции>: 1790-1815,

1848-1873, 1896-1920 и 1936-1951 гг. В отношении

той или иной страны такая датировка может удивить, но,

так или иначе, тезис Ростоу гласил, что нет ничего уди-

вительного, если следующий подобный период начался в

1972 г. Он пройдет своим чередом и через 25 лет закон-

чится новым взлетом. К 2000 г. <высокие и стабильные

показатели роста будут идти рука об руку со стабильны-

ми ценами>6.

Другие, однако, не довольствовались констатацией

столь необъяснимых закономерностей. Альберт Хирш-

манн с характерными для него иронией и скепсисом го-

ворил о циклах <разочарования>, которые представляют

собой реакцию человека на обезличенные противоречия и

которых трудно избежать, хотя и надо стараться, чтобы

они не лишили окончательно разумное действие всякого

стимула7. Манкур Олсон пошел еще дальше. Дабы объ-

яснить наиболее значительный экономический феномен

1970-х гг. - стагфляцию, - он призвал на помощь свою

<логику коллективного действия>, которую считает не-

преложной. Чем дольше общества и экономики в состоя-

нии развиваться, не подвергаясь воздействию внутренних

и внешних потрясений, тем вероятнее, что они окостене-

ют и не будут способны ни к адаптации, ни к инновации.

Картели групп особых интересов подавляют предприни-

мательскую инициативу, и вся система оказывается на

мели. Как же снять ее оттуда? Умозаключения Олсона

вызвали множество критических замечаний, хотя, если

рассматривать их на фоне его анализа, они могут пока-

заться правдоподобными. Он цитирует Джефферсона:

<Дерево прогресса время от времени должно орошаться

кровью патриотов>. Только войны и революции способ-

ны прервать стагнацию экономики и предотвратить упа-

док наций8.

169

Суть дебатов по поводу экономического роста в

1970-е гг. была несколько менее драматична, но, тем не

менее, заслуживает внимания. Она отличалась двумя

главными признаками. Во-первых, обескураживающе не-

ясна была сама постановка вопроса: одни сомневались в

том, достижим ли вообще дальнейший экономический

рост, другие - в том, следует ли желать его достиже-

ния. Второй признак заключался в странном стремлении

предлагать неэкономические способы решения экономи-

ческих вопросов. Неясность в постановке основной про-

блемы особенно отчетливо видна в полемике между Эдом

Мишаном и Вильфредом Беккерманом. Мишан опубли-

ковал свою книгу <Цена экономического роста> уже в

1967 г. и впоследствии дополнил ее <Дебатами об эконо-

мическом росте>. Беккерман возразил ему в 1974 г. в

своей работе <В защиту экономического роста>. Мишан

никогда не был высокого мнения о росте и вообще о со-

временном мире. <Личный автомобиль наверняка одно из

величайших, если не самое величайшее несчастье, когда-

либо выпадавшее на долю человечества>9. Столь роман-

тические воззрения проливают достаточно яркий свет на

постоянные ожесточенные нападки автора на <людей

роста>. Беккерман, напротив, занимает умеренную, соци-

ал-демократическую позицию: цена отсутствия роста

выше, чем цена роста; многое еще нужно сделать, чтобы

повысить всеобщее благосостояние; и, конечно, <повыше-

ние совокупного дохода - необходимая предпосылка по-

вышения дохода распределенного>.

Это тем более интересно, что сам же Беккерман гово-

рит: <У наиболее богатых стран мира на деле сейчас

больше, чем когда-либо прежде, поводов испытывать не-

уверенность относительно того, желателен ли быстрый

экономический рост>. Поэтому он ничего не имеет про-

тив поисков таких показателей благосостояния, которые

включали бы иные факторы помимо валового обществен-

ного продукта и реального дохода. Фактически одним из

серьезных последствий дебатов 1970-х гг. стало измене-

ние языка общественного дискурса. Сама ОЭСР, бывшая

прежде академией философии роста, стала поощрять

применение социальных индикаторов наряду с традици-

онными экономическими мерками. Политики и даже пра-

вительства заговорили о <пропорциональном> или <каче-

ственном> росте, дабы продемонстрировать убеждение,

170

что отныне недостаточно продолжать двигаться по наез-

женной колее 1950-х - 1960-х гг.

Разумеется, не все последовали примеру тех эконо-

мистов, которые сделали еще один шаг вперед и потребо-

вали кардинально изменить господствующие представле-

ния о ценностях. Тибор Сцитовски (<Радостная экономи-

ка>), проводя различие между очарованием нового и

комфортом привычного, принижал значение материаль-

ного уровня жизни. Фред Хирш (<Социальные пределы

роста>) требовал <новой социальной этики>, которая от-

влекла бы алчущий взгляд человека от обеспечения, все

равно недостижимого для него, поскольку начиная с оп-

ределенного момента рост уничтожает собственные цели.

Фриц Шумахер (<Человеческий масштаб>) возлагал на-

дежду на то, что в рамках экономической деятельности

более скромного порядка появятся <новые лояльности>,

как когда-то гигантомания эпохи роста породила свои. В

этих и других предложениях новых ценностей трудно

распознать идиосинкратические элементы. По-видимому,

прежде всего мы должны констатировать, что, по мне-

нию данных представителей общественной науки, как

правило, отличающейся суровой рациональностью, кри-

зис 1970-х гг. требовал чего-то иного, нежели обычные

рецепты экономической политики.

В конце 1980-х гг. многим из доживших до этого вре-

мени наверняка пришлись бы не слишком по вкусу напо-

минания об их работах 1970-х гг. Конъюнктура торгов-

цев пессимизмом оказалась недолговечной, и это хорошо;

однако кое-какие полезные сомнения остались. Вот об

этом следует помнить после десятилетия <капитализма

казино> в 1980-х гг. Когда туман кризисов семидесятых

рассеялся, обеспечение предстало в новой перспективе.

Рост больше не казался средством решения всех вопро-

сов - он одновременно сам стал представлять проблему

и уже не воспринимался как нечто само собой разумею-

щееся. Пускай всегда найдется какой-нибудь Институт

Хадсона, обещающий рай (обеспечения) на земле, тем не

менее, официальные и неофициальные экономисты стали

осторожнее с прогнозами. Рост, как теперь известно,

всегда таит в себе риск. Еще и поэтому мировая эконо-

мика приобретает все большее значение для всех заинте-

ресованных сторон.

Циклы Кондратьева, конечно, не могут служить по-

лезным инструментом для политики; в этом никогда и не

171

было исторической необходимости. Но все же в 1970-е гг.

распространилось мнение, будто успехи прошлого в отве-

те за проблемы настоящего. Социальные гражданские

права, если посмотреть на них под другим углом, пред-

стают в виде побочных расходов на заработную плату (и

налогов), вредящих международной конкурентоспособ-

ности. Десятилетиями величина, казалось, гарантировала

эффективность; теперь стала видна цена новых инвести-

ций и недостаточной гибкости. Выяснилось, что сущест-

вующие элементы корпоративизма, порожденные демо-

кратической классовой борьбой, затрудняют процессы

адаптации и тем самым в равной мере наносят ущерб и

росту, и шансам занятости.

Правительства и граждане оказались перед необходи-

мостью принимать решения. Кое-кто просто пошел <в

низы> и примкнул к зеленым. Но такую роскошь могли

себе позволить немногие, и потому продолжалось это не-

долго. Другие пытались возродить дух экономического

роста в его самой грубой количественной форме. Они хо-

тели быстро разбогатеть. Теория и практика экономичес-

кой политики сосредоточились на обеспечении, т.е. на

снижении налогов в пользу предпринимателей, стимули-

ровании трудящихся и финансировании новых техноло-

гий. Легко можно увидеть, как политика восьмидесятых

годов родилась из трудностей семидесятых, о чем ниже

будет сказано подробнее, и тогда станет ясно, что де-

структивный аспект этого изменения преобладает над

конструктивным. Чтобы сделать перемены возможными,

пришлось демонтировать многие социал-демократические

институты, но общество, поднимающееся из их пепла,

пока видно лишь в самых общих очертаниях и, возмож-

но, не будет долговечным.

Новая неясность

Непросто описать долгосрочные результаты реформ,

которые я с несколько обманчивой точностью привязал к

одной конкретной дате - 1968-му году. Некоторые из

этих реформ остались пустыми словами, хотя изменение

лексики мостило дорогу к смене ценностей. Кое-какие

меры, предпринятые с реформаторскими намерениями,

лишь добавили несколько последних завитушек на фасад

здания социального государства. В отдельных случаях

172

предполагаемые улучшения оказались каплей, перепол-

нившей чашу; так, например, было в Германии, когда

там ввели выплату по больничному листу с первых дней

болезни; таким образом сама по себе вполне разумная

система дала простор для злоупотреблений и в итоге

стала чересчур затратной. Однако, если оценивать ре-

формы с количественной точки зрения, в глаза бросается

прежде всего один факт - огромный прирост в этот пе-

риод числа государственных служащих. Революция

1968 года (если ее так можно назвать) была революцией

государственной службы.

Это сыграло роль во многих отношениях, но в пер-

вую очередь обусловило отдаленные последствия реформ

1960-х - начала 1970-х гг. В 1984 г. 4,6 млн граждан

тогдашней Федеративной Республики Германии прямо

или косвенно были заняты на государственной службе;

еще 300 тыс. человек состояли в аналогичных ей трудо-

вых отношениях, и 1,2 млн человек получали пенсию

как бывшие госслужащие. Прибавьте сюда членов их

семей, и получите минимум 15 млн человек в стране с

населением менее 60 млн. С середины 1970-х гг. это

число существенно не менялось, но за предыдущее деся-

тилетие, с 1965 по 1975 г., возросло более чем на 35%.

Сверх того, большую часть прироста обеспечили так на-

зываемые высшие должностные лица с особыми правами

и льготами - число высокопоставленных чиновников за

указанный период удвоилось.

Ситуация в Германии - в известной мере исключе-

ние. (Правда, шведский институт изучения общественно-

го мнения СИФО перед выборами в риксдаг 1985 г. под-

считал, что 54% всех шведских избирателей получают

свой доход от государства: 28% как госслужащие, а 26%

как получатели трансфертного дохода.) В Германии и

учителя, и железнодорожники, и почтальоны, и авиадис-

петчеры либо состоят на государственной службе, либо

занимают положение, строго аналогичное положению

госслужащего. Однако, если в Великобритании и других

странах учесть всех, кто работает на региональную или

местную власть, в службе здравоохранения, в школах и

других местах, труд в которых практически не ограничен

определенным сроком, связан с индексируемым de facto

доходом и определенными льготами в случае болезни и

старости, то цифры будут не так уж сильно различаться.

Только в Соединенных Штатах картина получается одно-

173

значно иная; но в остальном мире ОЭСР в середине

1970-х гг. около четверти всего населения имело профес-

сии с характеристиками государственной службы, и мно-

гие из этих профессий получили подобный статус в

предыдущее десятилетие.

Причины данного процесса очевидны. По желанию,

их можно изложить в более или менее циничной манере.

Часть энергии реформ конца 1960-х гг. исходила от тех,

кто стал продуктом быстро расширявшейся системы выс-

шего образования, т.е. от выпускников высшей школы.

Им нужна была работа, и они упорно настаивали на ре-

формировании обществ, в которых, по их мнению, власт-

вовали частные экономические интересы. Для них <госу-

дарственный> означало <такой, к какому следует стре-

миться>. Следовательно, им нужно было найти места в

государственном секторе. Практически целое поколение

выпускников высшей школы с величайшей легкостью су-

мело проскользнуть на государственную службу в плани-

рующие, образовательные, надзирающие и управляющие

ведомства. Тот факт, что сразу после них доступ туда

оказался прегражден вдвойне: как в результате прекра-

щения образования новых мест, так и из-за сравнительно

молодого возраста новых чиновников, во многом повли-

ял на политические настроения 1980-х гг.

Если говорить менее цинично - очевидно, что мно-

гие реформы той эпохи делали увеличение администра-

тивной деятельности необходимым, они нуждались в уп-

равлении. Нужно упомянуть и непредвиденные последст-

вия процесса, который стало модно называть демократи-

зацией. Для чего только не употребляли это модное сло-

вечко, но чаще всего, как это ни парадоксально, - для

обозначения тенденций, ведущих скорее к бюрократиза-

ции, нежели к власти народа. Демократизация - значит

новые органы и множество заседаний; органы и заседа-

ния требуют не только много времени, но и много бума-

ги. Демократизация - это создание профессиональных

инстанций по каждому решению и, следовательно, про-

изводство различных актов. Демократизация - это

также подмена личного суждения многочисленными и

подробными обоснованиями; такая рутина требует нали-

чия формуляров, архивов и администраторов. Привер-

женцы безвластной коммуникации могут верить, будто

заменяют непререкаемый авторитет участием всех во

174

всем, но в первую очередь они подвергают всех изощрен-

ной пытке бюрократией.

Немаловажное значение имеет еще одна причина экс-

пансии государственной службы в годы реформ. Своего

рода чиновничий менталитет во многом связан с наклон-

ностями и убеждениями класса большинства. Даже в тех

обществах, где большинству, чтобы выжить, нет нужды

держаться за государственную кормушку (как в Шве-

ции), такие ценности, как безопасность и упорядоченное

продвижение, надежная и не слишком утомительная ра-

бота по профессии, безличные, основанные на расчете

отношения господства, стали пользоваться предпочтени-

ем людей во многих сферах жизни. Опять-таки ирония

здесь неуместна. Жизнь госслужащих, может быть, не

слишком волнующа и даже не очень интересна, в ней

мало места для новаторства, для необычных путей, но

это все же важная социальная конструкция, удовлетво-

ряющая многие запросы.

Есть еще один пример противоречивости современ-

ности. Макс Вебер как будто отразил ее в двойном зна-

чении своего понятия рациональности. Рациональное от-

правление власти побеждает дилетантизм и произвол

прежних ее форм, но, будучи развито до крайних преде-

лов, оно начинает грозить созданием <железной клетки>,

где душатся всякая инициатива и любого рода индивиду-

ализм. Абстрактная метафора имеет вполне конкретное

значение, особенно если мы подумаем о государстве все-

общего благосостояния или социальном государстве.

Прежде всего она показывает цену благих намерений, и

цена эта высока. Государство всеобщего благосостояния

олицетворяет социальные гражданские права. Чтобы до-

биться полноты гражданского статуса, нужны формаль-

ные права, трансферты доходов, программы здравоохра-

нения, образования и т.д. Получающийся пакет должен

быть оплачен, его реализацией нужно управлять. В этом

еще нет ничего удивительного или проблематичного. Но

наступает момент, когда аппарат социального государст-

ва начинает противодействовать его намерениям.

В плане расходов социально-политические программы

требуют почти неограниченных обязательств. Образова-

ния или здравоохранения никогда не может быть доста-

точно. Особенно последнее в эпоху, когда медицинская

технология становится все сложнее и дороже, а демогра-

фические и социальные факторы вызывают более высо-

175

кие потребности, в смысле затрат перешагивает все реа-

листические горизонты. Что касается доходов, тут есть

проблемы даже помимо растущего у многих желания не

повышать больше государственные расходы. Когда уве-

личивается доля пенсионеров, удлиняется срок обучения,

а многие не могут найти работу, тех, кто еще работает, и

предприятия приходится облагать налогами сверх всяких

разумных, а иногда даже сверх допустимых пределов.

Возникают странные парадоксы. По мере того как повы-

шается реальный доход людей, растут и их трансферт-

ные доходы. Они представляют собой уже не основные

права всех граждан, а часть обеспечения, которого ожи-

дают представители класса большинства. При этом мно-

гие обнаруживают, что получают назад от государства

практически столько же, сколько раньше выплатили ему;

налоги в виде прав возвращаются в те же карманы, из

которых вышли.

Последнее не совсем точно; нужно добавить: умень-

шившись на сумму административных расходов по дан-

ному процессу. При обращении <правовых> денег суще-

ствует своя сила трения, и имя ей - бюрократия. Бюро-

кратия - величайшее противоречие социального госу-

дарства. Она означает, что те, кто должны заботиться о

других, например учителя и медсестры, тонут в админи-

стративной работе. Она означает также, что потребители

их услуг, вместо того чтобы иметь возможность реализо-

вать простые и понятные права, вынуждены подвергать-

ся унизительным процедурам, заполняя формуляры, по-

дробно рассказывая об условиях своей жизни, выстаивая

очереди в то или другое бюро, чтобы узнать, к какой го-

сударственной кормушке они прикреплены. В результате

бюрократизации, которая поначалу казалась и, вероятно,

была неизбежной, индивидуальные проблемы обобщают-

ся, формализуются и превращаются в безличные <слу-

чаи> в папках-регистраторах или на компьютерных дис-

ках. Исход печален и ведет к досаде и фрустрации. Мно-

гие люди не пользуются своими правами: сама процедура

для них обременительна, либо они о ней ничего не знают,

либо не хотят знать, потому что она будет обременительна.

Из системы права получается реальность бесправия.

Это, конечно, определенные преувеличения, и их не

следует понимать как призыв к демонтажу социального

государства. Тем не менее, они призваны подчеркнуть

сделанное в 1970-е гг. открытие, что дела не могут идти

176

сами по себе, как прежде. Открытие это не ограничива-

лось сферой политических прав. Йохано Штрассер в

книге <Пределы социального государства?> дал на собст-

венный вопрос, вынесенный в заголовок, утвердитель-

ный ответ, но при этом выступал за увеличение, а не

уменьшение социального благосостояния. Способы, каки-

ми привычное социальное государство подходит к соци-

альным проблемам (утверждал он), в действительности

создают новые социальные проблемы. Обедневшие ста-

рики, маргинализованные гастарбайтеры, юные наркома-

ны, жертвы <болезней цивилизации>, включая физичес-

кие, несчастных случаев - все они терпят нужду, и нет

действенных методов, чтобы помочь им. Штрассер не

может полностью отринуть веру традиционных левых в

благодетельное государство, но он ищет возможности по-

высить <самоопределение и ответственное участие>

людей и поэтому требует развивать самопомощь, укреп-

лять социальные сети, создавать новую солидарность10.

О предложенных решениях можно дискутировать, но

сама проблема ясна. Одним из кризисов 1970-х гг. был

кризис государства. Если говорить точнее, речь идет о

кризисе <великого государства>. Социальное государство

дает лишь один пример осуществления государственного

могущества в демократическом сообществе. Развитие го-

сударственных расходов говорит о том же. Во многих

странах ОЭСР доля государства в валовом общественном

продукте выросла в 1970-е гг. на 50% и больше. Чинов-

ничий менталитет нашел опору не только в структурах

занятости, но и в экономической роли государства. Кейн-

сианство (или то, что под этим подразумевалось) поко-

рило мир. Повсюду, в любом отношении правительства

брали на себя задачу справляться со всеми без исключе-

ния вопросами, и все считали, что так и надо. Это отно-

силось как к падениям конъюнктуры, так и к природным

катастрофам, в масштабах как мельчайшей деревеньки,

так и всего мира.

Ожидания росли до небес, но за ближайшим углом

уже притаилось разочарование. Семидесятые годы были

также эпохой <кризиса демократии> (если воспользовать-

ся заголовком доклада на Трехсторонней комиссии евро-

пейских, американских и японских лидеров в 1975 г. )11.

Добавить к именам экономистов, участвовавших в дебатах

об экономическом росте, длинный список политологов,

внесших свой вклад в дебаты 1970-х гг. об управляемости,

177

не составило бы труда. Кроме того, обе цепочки аргумен-

тов сходятся по крайней мере в одном пункте. Если демо-

кратия в глазах класса большинства превращается в кон-

курентную борьбу политических предпринимателей за го-

лоса и если успех в этой борьбе зависит от способности

предоставить по меньшей мере некоторые из обещанных

благ, то растущее обеспечение является необходимым ус-

ловием функционирования всей игры. Демократия в

таких обстоятельствах становится игрой с положительным

итогом, и ей грозит опасность, когда экономические итоги

больше не дают плюса.

Я пытался показать, что экономическая теория демо-

кратии даже в лучшем случае имеет серьезные недостат-

ки, а главное - неприменима в большинстве политичес-

ких культур. Однако экономическая ситуация оказывает

очевидное воздействие на вопросы управляемости и

даже, возможно, легитимности. Британский автор

Джеймс Олт просмотрел данные исследования общест-

венного мнения за длительный период. Он обнаружил,

что люди вполне способны жить с несовместимыми пред-

ставлениями о ближнем и дальнем, считая, что, хотя у

них самих все хорошо, их страна переживает в данный

момент не лучшие времена. Обычно даже приятно быть

лично довольным, но при этом обеспокоенным полити-

ческими вопросами. Однако в 1970-е гг. время обычного,

нормального подошло к концу. Люди внезапно открыли

взаимосвязь между их личным состоянием и состоянием

их страны, причем и то и другое, казалось, одновремен-

но ухудшалось. Инфляция тогда служила самым очевид-

ным признаком слабости правительств. Результатом про-

исходившего, по словам Олта, стала <не политика про-

теста, а политика тихого разочарования>. Люди переста-

ли ожидать многого от правительства. Они ослабили

свои требования12. Великое государство было не демон-

тировано, а покинуто своими гражданами.

В тех культурах, где любят более тяжеловесные

слова, подобные наблюдения привели к утверждению,

что демократические (или капиталистические, или совре-

менные) общества стали жертвами <кризиса легитима-

ции>13. Это - выражение весьма нагруженное и нагру-

жающее, именно поэтому, а также и по причинам содер-

жательного характера, я старался избегать его. Кризис

легитимности означает ситуацию, когда сомнение в поли-

тических институтах ставит под вопрос само их сущест-

178

вование. В Веймарской республике в начале 1930-х гг.

имел место кризис легитимности. Французская Четвер-

тая республика, по-видимому, пережила такой кризис в

конце 1950-х гг., хотя точно охарактеризовать его труд-

нее, чем можно предположить, учитывая создание Пятой

республики в 1959 г. В 1970-е гг. благодаря войне во

Вьетнаме и Уотергейту в США широко распространи-

лись сомнения в институте президентской власти, но кон-

ституционный кризис быстро миновал. В обозримый от-

резок времени не видно никаких признаков того, чтобы

в демократических странах мира имели место похожие

драматические события. Поэтому говорить о кризисе ле-

гитимности - значит заблуждаться так же, как заблуж-

дался Римский клуб, предсказывая абстрактные катас-

трофы. Есть новые проблемы - будут и перемены.

Правление в 1990-е гг. означает нечто иное, нежели в