Психология восприятия и осознания

кие-то механизмы, которых я пока не знаю, укажут рыча­ги управления ими, и я буду учиться практическому при­менению всего этого богатства.

При чем тут то, как я вижу этот мир и как называю увиденное? И даже если что-то в этом не так, какое это имеет значение, если мир, единственный, все равно есть. И я в нем все равно есть. И только такая, какая есть, как бы я это ни видела, ни называла. Если я все равно есть, и жизнь есть, и окружающее тоже есть, и это никак не зави­сит от моего называния и в нем не нуждается, то в чем проблема?

Я начала спорить. Все пошло своим чередом. Рассу­док сопротивлялся, он сдерживал меня, он не давал мне быстро двигаться. И он не мог не работать.

Я начала понимать. Я незаметно втягивалась. Я не могла не соглашаться с фактами.

И, наконец, мне пришлось согласиться.

Мир внешний, действительно, единственный, общий для всех, никогда не может быть до конца нашим, пото­му что ни охватить его, ни, тем более, освоить мы не в состоянии. Нам гораздо спокойнее и понятнее в другом мире. В том, который действительно наш, в нашем мире внутреннем. Из него и через него мы смотрим в мир вне­шний и как-то его воспринимаем, в нем живем. И именно отношения между миром внутренним и внешним опреде­ляют характер этой жизни, определяют ту область неяв­ного и неуправляемого обычным человеком, где находит­ся его счастье и несчастье.

Это я теперь все так объясняю. А тогда, в тринадцать лет, для меня было открытием просто понять, что так много зависит от отношения человека к происходящему. Что это отношение может увидеть совершенно посторонний чело­век - узнать твое «тайное». Если это где-то сохраняется и может быть понято другим, не скрыт ли в этом какой-то большой смысл?

В том, что это действительно так, убеждали меня ежед­невные посещения Анны Григорьевны людьми; то, что она

13

Первый Учитель. История знакомства и учебы

всегда указывала им прежде всего на неправильное отно­шение к чему-нибудь или отмечала правильное -как опо­ру в будущем. Я видела ясно, что определенные обстоя­тельства жизни кто-то воспринимал как проблему, и тут же следом входящий просил о них, как об исполнении же­лания. Как такое могло быть? Я слышала, как она сооб­щала людям то, что никак не могла знать о них, от чего они не отказывались, но очень удивлялись, потому что уже забыли об этом или вовсе не придавали этому значения. Но стоило им изменить свое отношение или осознать что-то, как все изменялось действительно в их жизни.

Сначала я ждала подтверждений: чтобы люди пришли и сообщили об этом. Потом я научилась видеть эти под­тверждения в изменении самого облика человека в момент беседы. Если он становился собранным, у него явно появ­лялась задача, а, значит, и надежда - я знала, что «рассу­док не даст свернуть ему с дороги, душа вынесет, а дух выведет его с тяжелого отрезка пути».

Так учила меня Анна Григорьевна. Так говорила и сама жизнь. Она не жалела для меня примеров. Сначала я жда­ла их. Потом искала. Потом они хлынули на меня каким-то безжалостным потоком неоспоримой ясности. Потом я стала воспринимать их спокойно, просто как подтвержде­ние истины. Тогда Анна Григорьевна начала ставить мне задачи. Из НАБЛЮДАТЕЛЯ я превратилась в УЧЕНИКА. Я перестала спорить и много говорить. Я стала наконец слушать.

Теперь, сказала Анна Григорьевна, рассудок поставит передо мной следующее препятствие - помощь. Он будет «стараться».

Эту проблему, так или иначе, она проговаривала со всеми посетителями, «получившими задачу». Сигналом к этому для нее всегда служил «переход от появления на­дежды к горячо даваемым обещаниям и требованиям пря­мых указаний». - «Я точно больше не буду»; «Скажите правду, я, точно, не испугаюсь»; «Говорите - я все выне­су»; «Только скажите - я все сделаю».

14

Психология восприятия и осознания

Как скоро я начинала при этом умудрено качать голо­вой в своем углу, и как лихо вела себя точно так же при каждом удобном случае. Подробно и напрямую мне объяс­нялось такое поведение на примере других людей. Потом только один смеющийся взгляд при моем подобном слу­чае - и голова моя обливалась холодом.

Рассудок работал. Однажды принятое не давало зак­рыть на него глаза. «Что же ты так расстроилась? Трез­вый ум, хоть и жестко, да двигает, а не трезвый, хоть и мягко, да роняет». Только поймешь одно и, кажется, опре­делишься, где стараться, как тут другая беда. Перестали чувства вылезать на первый план, начал стараться мой «трез­вый ум». Раз он «двигает» - ему и самое главное место.

И началось. Только открою рот - уже молчу. Только чем вдохновлюсь - тут же гасну. Сказано же было мне не­давно: «Нырнуть проще, чем вынырнуть. Не велика сила войти - попробуй выйти». Гордилась своим неравнодушием и получила: «Во все влезть не так уж и тяжело. Да было бы время»; «Чужую жизнь никогда ни за кого не прожи­вешь. Чужих дел не переделаешь».

Тогда - все. Все - не мои проблемы. Они заслужи­ли - они получили. На приемах людей сижу и ничего, кроме ясного видения справедливости происходящего с ними, не ощущаю. Стало легко и как-то «мудро» внутри. И учитель рядом. Полная защищенность от всех несчастий.

И тут я стала слышать что-то совсем другое... «Пол­ное затишье перед бурей бывает»; «Справедливость не любит быть знаменем. Его потом бросают быстро, когда задевают за живое»; «Если только кто становится важным, и каждое слово на вес - стоит его пожалеть. Скоро будет говорить много и быстро, потому что с болью»; «Кто только напоминает, да и то не всем, потому что должно быть и так понятно - сам бы не забыл, потому что напрашивает­ся на что-то путанное»; «Кто начинает видеть, кому что по­лагается, и увлекается этим, перестает видеть ясно. А что за этим следует? Проясняющий удар».

15

Первый Учитель. История знакомства и учебы

Ничего этого я не слышала, хотя со всем этим «умно» соглашалась.

И вдруг меня неожиданно обозвали некрасивой, не­воспитанной и с дурными привычками, и все это сказал мне мальчик, мнение которого для меня было очень важ­ным. И вдруг неожиданно украли что-то из моих вещей, все в них перерыв. И, в довершении ко всему, когда я и без того уже не ходила к Анне Григорьевне вечера два, про­изошло то, что не имело ко мне прямого отношения, но потрясло меня совершенно: утонул человек, который, по всем моим представлениям, заслуживал счастья. Утонул, спасая мальчишку, которого все терпеть не могли; а тот даже не опечалился по этому поводу.

Внутри меня все взорвалось. Я заговорила «скоро и быстро, потому что с болью». Я «забыла, потому что за­путалась». «Проясняющие удары» показались мне громом среди ясного неба и разбили, как мне казалось, все мои труды разом. Я отказалась от всего. Тут же. Я сказала, что жизнь невозможна, невыносима, а Анна Григорьевна все равно также слепа, как и все остальные, за немногим от­личием. И так же, конечно, беспомощна и несчастна. Просто ей давно уже не доставалось от жизни. И с меня хватит. И, вообще, я ухожу.

«Однако же я вот уже два часа выслушиваю и выслу­шиваю, что ты все уходишь и уходишь. Говорят много и с болью только тому, в ком нуждаются. Конечно, я тоже слепа и беспомощна. Но для тебя, видимо, это не совсем так, раз ты так горячо убеждаешь себя и меня в этом. И в жиз­ни, действительно, есть то дождь, то солнце. Но даже если от дождя не знаешь где укрыться, его можно и просто пе­реждать.

Посмотри - ты уже выдохлась. А сколько было в тебе слов и горя, пока ты шла сюда? И вот что-то уже прошло в тебе.

Действительно, нет ничего постоянного и надежного в этом мире. Но разве я тебя учила тому, что оно есть? И разве это так плохо в применении к несчастью?

16

Психология восприятия и осознания

Я никогда не обещала тебе полную защиту. Ты вооб­разила ее сама. Учиться придется долго. Всегда».

«Но как же тогда учиться? С чего-то же нужно начать? На что-то нужно ориентироваться?»

«Это тоже правда. Важно все. И все есть сейчас. И все имеет на тебя право. Нам придется иметь это в виду. Но за­няться этим всерьез, у нас пока не получится. Мы с тобой обе уже имеем в виду, например, что ты - особа вспыль­чивая. Это твой характер. Мы будем с эти считаться, но исправить это сразу и вообще - невозможно. Да это и не требуется пока. Это желательно, но не обязательно. Это плохо, но терпимо.

А не выдерживает никакого терпения на данный мо­мент твоя капризность - всего лишь одно из проявлений твоей вспыльчивости. Но это сейчас СУЩЕСТВЕННО, потому что делает невозможным всякое прямое обраще­ние к тебе и грозит крупными неприятностями, и это не­выносимо уже для самого твоего пути.

Пока есть то, что ждет своего часа, что желательно бы, но не обязательно сейчас исправлять в тебе, у тебя есть путь. Его можно назвать путем ТРУДНОСТЕЙ, путем про­блем. Не будешь принимать это как путь, не будешь иметь их в виду при решении проблем самых конкретных, не терпящих отлагательств, - никогда не сумеешь подняться над ними. Они не будут давать тебе ни отдыха, ни пере­дышки. Ты никогда не узнаешь праздника, не узнаешь сво­боды от них. А без знакомства со свободой, хотя бы вре­менного, невозможно вступить на путь развития своих достоинств - путь гораздо более высокий и радостный. И ты даже и подразумевать не будешь о его существова­нии, если не научишься за конкретной проблемой видеть большее.

Но если не научишься в этом большом несовершен­стве своем выделять необходимые и своевременные для исправления частности, - то, с чем именно сейчас ты дол­жна и можешь справиться, - можешь опуститься на путь более низкий, путь тяжелый или путь НЕПРИЯТНОСТЕЙ.

17