Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Проблемы историко-философской науки. М., «Мысль», 1969. - Ойзерман Т. И

..pdf
Скачиваний:
44
Добавлен:
24.05.2014
Размер:
1.81 Mб
Скачать

ляется априорный моральный закон, категорический императив. Дальнейший анализ факта завершается вы­ водом, что нравственное сознание предполагает такие постулаты, как признание бессмертия души, бога и . . .

республиканского устройства общества.

Таким образом, то, что Кант считал фактом, отнюдь не было таковым. Видимость факта, которая, конечно, также есть факт, он принял за сущность. Эта видимость была не случайной: поскольку существовала лишь гео­ метрия Евклида, постольку она представлялась един­ ственно возможной. Выводы, сделанные Кантом, были неизбежны для всякого мыслителя, берущего в качестве отправного пункта теории познания тезис о возможно­ сти одной только Евклидовой геометрии*.

Гегель подверг критике кантовское понимание фи­ лософского умозрения именно за то, что Кант не считал необходимым логическое выведение того, что фикси­ руется как факт. Философия, с точки зрения Гегеля, не столько исходит из фактов, сколько приходит к ним. Поскольку философия есть мышление, она исходит из него и стремится постигнуть содержание мышления (содержание науки) как продукт его собственного раз­ вития. Таким образом, гегелевский панлогизм онтоло­ гически обосновывает традиционное убеждение относи­ тельно способности философии средствами одного разума, «чистым мышлением» приходить к открытиям, принципиально недоступным эмпирическому знанию. Кант, как известно, отверг эту рационалистическую ил­ люзию, Гегель восстановил ее на основе диалектическо­ го идеализма, который понимает отношение чувствен­ ное — рациональное как противоречие, отрицание, сня­ тие отрицания. «Философия, — писал Гегель, — имеет своим исходным пунктом опыт, непосредственное и

* Именно поэтому создание неэвклидовой геометрии вынуди­ ло даже неокантианцев отказаться от трансцедентальной эстетики Канта. Благодаря неэвклидовой геометрии, как указывал А. Н. Колмогоров, была «преодолена вера в незыблемость освящен­ ных тысячелетним развитием математики аксиом, была понята возможность создания существенно новых математических теорий путем правильно выполненной абстракции от налагавшихся ранее ограничений, не имеющих внутренней логической необходимости, и, наконец, было обнаружено, что подобная абстрактная теория может получить со временем все более широкие, вполне конкрет­ ные применения» (55, 476),

*

99

 

рассуждающее сознание. Возбужденное опытом, как неким раздражителем, мышление ведет себя в даль­ нейшем так, что поднимается выше естественного, чув­ ственного и рассуждающего сознания, поднимается в свою собственную, чистую, лишенную примесей сти­ хию...» (27, 1, 29). Однако это первоначальное отрица­ ние чувственного опыта, согласно Гегелю, еще совер­ шенно абстрактно, вследствие чего таким же абстракт­ ным оказывается и первоначальное философское представление о всеобщей сущности чувственно воспри­ нимаемых явлений. Философия снимает это абстракт­ ное отрицание, отчуждение и обращается уже не к по­ вседневному опыту людей, а ко всей совокупности данных частных наук. Но и это не может удовлетворить философию, так как частные науки синтезируют лишь эмпирические данные, а этот синтез не выводит за пре­ делы возможного опыта или физической реальности. Неудовлетворенность познанием эмпирически данного, случайного содержания составляет, по убеждению Ге­ геля, тот стимул, который помогает философскому мышлению вырваться из этой ограниченной эмпирией всеобщности, чтобы «вступить на путь развития из са­ мого себя» (27, 1, 29), т. е. фиксировать чистые мысли и двигаться в них.

Гегель противопоставляет философское мышление естественнонаучному, так как последнее, согласно его учению, имеет дело с отчужденным образом абсолют­ ного. Это противопоставление, отражавшее реальное со­ отношение между ними, получает свое теоретическое выражение в учении о философии как чистом, очищен­ ном от всякого эмпирического содержания мышлении.

По учению Гегеля, способность философии пости­ гать абсолютное соразмерна ее способности диалектиче­ ски отрицать эмпирическое как внешнее, отчужденное выражение абсолютной реальности. Абсолютная реаль­ ность постигается чистым мышлением потому, что сама она «оказывается тожественным с собою мышлением, и эта тожественность есть вместе с тем деятельность, со­ стоящая в том, что мышление противопоставляет себя себе самому для того, чтобы быть для себя и в этом другом все же быть лишь у себя самого» (27, 1, 36). Вот почему мышление, по Гегелю, автономно, независимо от чувственно воспринимаемой действительности, а зна-

.100

чит, и от опыта, в котором эта «внешняя» действитель­ ность получает свое выражение. Философское мышле­ ние, поскольку оно выражает «абсолютную идею», подобно этой трансфеноменальной действительности «находится у самого себя, соотносится с самим собой

иимеет своим предметом само себя» (27, 1, 66). В этом, утверждает Гегель, и заключается сущность философии как специфической и вместе с тем высшей формы по­ знания, образующей духовный центр всех наук, науку наук, или абсолютную науку, которая одна только имеет своим предметом истину, какова она есть в себе

идля себя, а не в своей отчужденной предметной форме.

Не приходится доказывать, что несостоятельность исходного философского положения Гегеля — тожество бытия и мышления — делает несостоятельной гегелев­ скую концепцию логического процесса познания. Диа­ лектика перехода от чувственного к рациональному, от эмпирического к теоретическому и обратно фактически ускользает от Гегеля. Идеализм помешал ему увидеть, что мышление основывается на эмпирических данных даже тогда, когда вступает в противоречие с ними. И все же Гегель во многом прав. Теоретическое знание действительно несводимо к многообразию эмпириче­ ских данных. Согласование с чувственными данными не может быть принципом теоретического мышления, так как эти данные сами подлежат критическому ана­ лизу. Чувственные данные есть то, чем располагают отдельные индивидуумы, наука же — достояние всего человечества. Теоретическое мышление владеет таким богатством эмпирических данных, которые совершенно недоступны отдельным индивидам. На основе всей исто­ рически развивающейся общественной практики, акку­ муляции, подытоживания ее данных возрастает относи­ тельная независимость теоретического мышления от эмпирических данных, которыми располагают и могут обладать не только отдельные индивиды, но и все чело­ вечество на каждой отдельной стадии его развития. Это находит свое отражение в теоретических открытиях, далеко выходящих за пределы наличного опыта, пред­ варяющих последующие наблюдения и даже создаю­ щих возможности, которые, будучи реализованы с по­ мощью определенных технических средств, позволяют эмпирически фиксировать открытое теоретическим пу-

101

тем, т. е. проверять истинность «умозрительных» вы­ водов.

Гегель открыл и вместе с тем мистифицировал ре­ альный, исторически совершающийся процесс развития способности теоретического познания, мощь которой не­ посредственно отнюдь не зависит от количества нахо­ дящихся в ее распоряжении чувственных данных. Ге­ гель изобразил этот процесс как выход за пределы вся­ кого возможного опыта, переход от физической к транс­ физической реальности, к тому самому царству ноуме­ нов, которое Кант, понимавший познание лишь как категориальный синтез чувственных данных, объявил хотя и существующим, но принципиально непознавае­ мым.

Гегель правильно указал на диалектическую проти­ воположность теоретического и эмпирического знания, однако он абсолютизировал эту противоположность. Он ошибался не потому, что считал эту противополож­ ность неограниченной; она действительно не ограни­ чена, но лишь потенциально.

Гениальность гегелевского учения о мощи мышле­ ния, о роли логического процесса в открытии фактов, закономерностей, несмотря на все идеалистические из­ вращения, особенно очевидна в наши дни. Современное «умозрительное» теоретическое мышление, особенно в математике и физике, привело к открытиям, неопро­ вержимо засвидетельствовавшим прогрессирующую относительную независимость теории от эмпирических данных. При этом обнаруживается, что то свободное (в диалектическом смысле, т. е. также и необходимое) движение теоретического познания, которое Гегель счи­ тал атрибутивной определенностью философствования, образует существенную характеристику теоретического мышления вообще, поскольку оно достигает достаточно высокой ступени развития*.

* Говоря о неокантианце Ф. Ланге, который пытался дока­

зать несостоятельность диалектического метода,

Маркс

замечает

в письме к Л. Кугельману (27 июня 1870 г.):

«Ланге

пренаивно

говорит, что в эмпирическом материале я «двигаюсь на редкость свободно». Ему и в голову не приходит, что это «свободное дви­ жение в материале» есть не что иное, как парафраз определенного

м е т о д а

изучения материала — именно д и а л е к т и ч е с к о г о

м е т о д а »

(1, 32, 571—572).

102

Противопоставляя философское познание, в особен­ ности в его диалектической форме, нефилософскому (преимущественно эмпирическому), Гегель писал: «Истинное познание предмета должно быть, напротив, таким, чтобы он сам определял себя из самого себя, а не получал своих предикатов извне» (27, 1, 67). Это поло­ жение — яркий пример идеалистической мистифика­ ции совершенно правильной, более того, гениальной мысли относительно природы теоретического мышле­ ния, которое не просто описывает наблюдаемые в ис­ следуемом предмете свойства, но логически выводит их, открывая тем самым их взаимозависимость, выяв­

ляя непосредственно ненаблюдаемое, сводя

видимость

к сущности, с тем чтобы затем объяснить

необходи­

мость этой видимости, прослеживая движение, измене­ ние предмета, благодаря которым возникают эмпири­ чески фиксируемые свойства. Необходимость такого «спекулятивного» исследования, которая в наши дни становится очевидной во всех областях теоретического знания, впервые выявилась в философии, поскольку она больше, чем какая-либо другая наука, занимается анализом понятий. Именно в этой связи Гегель рас­ крыл сущность диалектического метода. В. И. Ленин, подчеркивая главное в гегелевской диалектике, указы­ вал: «Определение понятия самого из себя [сама вещь в ее отношениях и в ее развитии должна быть рассма­ триваема]» (3, 29, 202). В свете этого замечания стано­ вится понятной возможность материалистического ис­ толкования на первый взгляд совершенно несуразной, мистической идеи Гегеля о самодвижении понятия. А это в свою очередь подводит нас к пониманию при­ роды философского «спекулятивного» мышления, кото­ рое Гегель характеризовал именно как самодвижение понятия.

Мы рассмотрели некоторые моменты, характери­ зующие умозрительность философии, сознательно ссылаясь на тех философов-идеалистов, в учении кото­ рых эта умозрительность достигла наибольшего разви­ тия и вместе с тем стала формой мистификации дей­ ствительности. Анализ умозрительности обнаруживает некоторые коренные особенности и тенденции развития теоретического (в том числе и естественнонаучного) зна­ ния. Путь умозрения, в известной мере отрывающегося

103

от фактов, конечно, очень рискованный путь, на котором заблуждения поджидают на каждом шагу, а открытия представляются счастливой находкой. И все же это — путь, на который неизбежно вступает теоретическое знание, не страшась опасности превратиться в пустое сочинительство. Этим путем идет философия, это ха­ рактеризует специфику философской формы познания.

Французские материалисты XVIII в. в противопо­ ложность идеалистам не претендовали на открытие сверхфизической реальности (они отрицали ее суще­ ствование), не противопоставляли философское знание научному: они ратовали за союз философии с есте­ ствознанием. Однако учение этих материалистов да­ леко выходило за пределы естественнонаучных данных своего времени, опираясь на эти данные, а не вопреки им. Этот выход за пределы наличных знаний неизбеж­ но оказывался лишь догадкой, гипотезой и нередко, ко­ нечно, заблуждением. Но именно на этом, как мы уже сказали, рискованном пути материалистическая фило­ софия XVIII в. сделала свое величайшее открытие — от­ крытие самодвижения материи. Идея самодвижения материи не могла быть эмпирически доказана в XVIII в., это было предвосхищение будущего знания, а такого рода предвосхищение, пожалуй, еще более трудная за­ дача, чем предвидение будущих событий. Эта идея явно не согласовывалась с механистическим пониманием движения, но она соответствовала духу естествознания, которое все более уверенно становилось на путь объяс­ нения природы из нее самой. Отрицание сверхприрод­ ного и как последовательный вывод из него — атеизм были теоретическими источниками идеи самодвижения материи. Философы, выдвигавшие и обосновывавшие эту идею, выражали тем самым одну из основных сто­ рон теоретического, в особенности философского, мыш­ ления — умозрительное забегание вперед, абсолютно необходимое для развития познания.

Первые атеисты появились тогда, когда не было еще необходимых научных данных для опровержения ре­ лигиозных верований. Но у теологов было еще меньше данных для обоснования этих воззрений. Атеизм был героическим делом не только потому, что атеистов пре­ следовали. Атеизм был также интеллектуальным по­ двигом. С этой точки зрения можно оценивать и то бес-

104

страшное философствование, которое, вооружившись логикой, прорывается в неведомое. И как поразительна уверенность каждого из этих философов в том, что он открывает истину, несмотря на то что его предше­ ственники явно заблуждались. Воистину, как говорил Гераклит, характер человека — его демон.

Когда мы говорим об умозрительности какой-либо естественнонаучной теории, мы сознаем, что эта тео­ рия рано или поздно будет подтверждена или опроверг­ нута опытом, экспериментом. Философия несравненно более умозрительна, чем теоретическое естествознание, но у нее нет возможности апеллировать к будущим экс­ периментам или наблюдениям. Что же в таком случае ставит границы спекулятивному произволу философа, которого не страшат никакие отдельные факты, по­

скольку они

не могут

ни подтвердить, ни

опроверг­

нуть его концепции?

Логика? Да, конечно,

философ

считается с

логикой:

она главное его оружие. Однако

логический вывод возможен только из логических по­ сылок, которые в самой логике не содержатся. Логика не дает критерия истины, к которой стремится философ, как и всякий ученый-теоретик. Мы полагаем, что зна­ чение (и в известной мере истинность) философских положений выявляется благодаря их применимости в различных науках и практической деятельности. Фи­ лософские положения можно рассматривать как свое­ образные теоретические рекомендации. Если эти реко­ мендации вооружают науки в их охоте за истиной, вооружают практическую, преобразовательную деятель­ ность людей, то они получают благодаря этому воз­ можность реальной верификации. Речь, следовательно, идет не о том, что философские положения истинны, поскольку они «работают»: такая постановка вопроса чужда философии марксизма, ее, как известно, пропа­ гандирует прагматизм*. Суть дела совершенно в ином:

* Прагматизм, идентифицирующий истину с полезным во всех смыслах этого слова, осуществляет широко задуманную про­

грамму

девальвации

истинного.

«Значение (Meaning) — писал

Д. Дьюи, — обладает

большим объемом

и большей ценностью, чем

истина,

и философия

занимается

скорее

значением, чем истиной»

(131, 131). Это субъективно-идеалистическое истолкование зна­ чимости, применимости теоретических положений является оправ­ данием агностицизма.

105

поскольку философские положения включаются в мно­ гообразие человеческой деятельности, постольку они могут опосредованно проверяться, корректироваться, улучшаться. Это позволяет выявить еще одну важную характеристику умозрительного философского мышле­ ния. Философские положения, даже в том случае, ко­ гда они не являются истинными, обладают (в большей или меньшей мере) скрытым или явным смыслом, ко­ торый становится очевидным, поскольку эти положе­ ния применяются. Подлинный смысл гегелевской диа­ лектики выявили те, кто понял ее как алгебру рево­ люции. Скрытый смысл современного философского иррационализма обнаруживается в характерной для него апологии «иррациональной» (прежде всего капи­ талистической) действительности.

Гегелевская диалектика заключает в себе великую истину, вполне выявленную историей. Философский иррационализм — величайшее заблуждение, которое, однако, отражает определенную историческую действи­ тельность и поэтому отнюдь не лишено смысла. В исто­ рии науки также имеют немалое и нередко положи­ тельное значение некоторые идеи, которые, как затем выясняется, отнюдь не были истинами, хотя и счита­ лись таковыми*.

Таким образом, рассмотренные нами особенности философского мышления в известной мере (и в разные исторические периоды) присущи всякому теоретиче­ скому мышлению вообще, поскольку оно достигает вы­ соких уровней абстракции. Специфическим для фило­ софии является не сам по себе умозрительный способ развития понятий, а степень «спекулятивности» мыш­ ления, органически связанная с содержанием филосо­ фии (и некоторых философских учений в особенности), с ее категориальным аппаратом, отправными теорети­ ческими положениями и т. д. Но степень есть определе-

* Это, очевидно, имеет в виду М. П л а н к : «Значение научной идеи часто коренится не в истинности ее содержания, а в ее цен­ ности... Ко если мы подумаем о том, что понятие ценности было как раз всегда совершенно чуждо по своей сущности такой объек­ тивной науке, как физика, то это обстоятельство покажется осо­ бенно поразительным, и возникает вопрос, как понять то, что зна­ чение физической идеи только при учете ее ценности может быть полностью исчерпано» (82, 60—61).

106

ние качества и в этом смысле действительно указывает на специфику философской формы познания, исклю­ чая вместе с тем метафизическое противопоставление философии другим формам теоретического исследо­ вания.

3 ИНТУИЦИЯ, ИСТИНА,

ТВОРЧЕСКОЕ ВООБРАЖЕНИЕ

Характеристика философской формы познания как преимущественно умозрительной должна быть допол­ нена анализом интуиции, познавательное значение ко­ торой доказано современной наукой. Диалектический материализм демистифицировал понятие интуиции, связал его с действительным содержанием чувствен­ ного и рационального отражения объективной реально­ сти. Марксистская гносеология подходит к вопросу об интуиции не только с точки зрения исследования путей, ведущих к научным открытиям, но и в связи с анали­ зом повседневного опыта, который включает в себя не­ произвольное, незаметное для сознания запоминание воспринимаемого и столь же непроизвольное, неожи­ данное воспоминание, «открытие» того, чего, казалось, никогда не знал, не замечал, не запоминал. Это узнава­ ние непроизвольно запомнившегося, как известно, стало предметом идеалистической интерпретации в фе­ номенологии Э. Гуссерля, согласно которой познание в сущности есть интуитивный процесс узнавания того, что уже наличествует в сознании*.

Проблема интуиции особенно существенна для пони­ мания специфики философии, так как в течение двух

* Правильно указывает Э. Ю. Соловьев: «Замещение позна­ вательного процесса актом узнавания, а самого отражаемого объ­ екта — объектом распознаваемым составляет суть феноменологи­ ческого учения о предметности.

Гуссерль (и феноменология вообще) с самого начала снимает проблему исследования в собственном смысле слова, проблему по­ лучения нового знания. Предполагается, что любая интеллектуаль­ ная работа, которую способен совершить субъект, развертывается по отношению к уже известному предметному миру. Эта работа может служить лишь выявлению чего-то прежде и непроизвольно постигнутого» (97, 114).

107

слишним тысячелетий философия не располагала не­ обходимой фактической основой для тех предельно ши­ роких теоретических обобщений, которые составляют ее основную задачу. А так как философия не может не отвечать на вопросы, которые встают перед нею, то ей оставалось выбирать одно из двух: гносеологический скептицизм или же признание высокой познавательной ценности философских гипотез, которые, как правило, связаны с догадками, интуитивным убеждением, во­ ображением, допущением постулатов и т. д. Философ­ ские гипотезы никогда не были предположениями, т. е. высказываниями, за истинность которых никто не ручается. Напротив, они всегда выступали как убежде­ ния, психологически абсолютно несовместимые с пред­ ставлениями об их лишь возможной истинности. Фило­ софы никогда не употребляли формулы «мне кажет­ ся», их утверждения носили категорический характер. Гносеологически эти утверждения, по-видимому, могут быть правильно поняты как интуиции, если, конечно,

сэтим словом не связывать лишь непосредственное по­ стижение истины.

Интуитивные утверждения философов в зависимо­ сти от исторических условий, уровня развития науки и культуры проявлялись по-разному: то как основанное на чувственном созерцании действительности убежде­ ние, то как мистическое, императивно провозглашае­ мое «озарение», то как принятие за исходный пункт логического рассуждения «самоочевидных» положений и т. д. Однако во всех случаях философы сознательно или бессознательно опирались на интуицию. Впрочем, не следует представлять дело так, будто бы интуиция была специфическим органоном философии. Она игра­ ла (и продолжает играть) значительную роль и в есте­ ствознании*.

* А. Эйнштейн, анализируя происхождение физических тео­ рий, указывает, что никакой логический путь не ведет непосред­ ственно от наблюдений к основным принципам теории. Высшим долгом физиков, говорит он, «является поиск тех общих элемен­ тарных законов, из которых путем чистой дедукции можно полу­ чить картину мира. К этим законам ведет не логический путь, а только основанная на проникновении в суть опыта интуиция» (123, 39—40). Нам представляется, что это замечание Эйнштейна не имеет ничего общего с концепцией интуиции как алогического

108

Соседние файлы в предмете Философия