Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
_Хрестоматия по теории познания.doc
Скачиваний:
2
Добавлен:
16.11.2019
Размер:
3.62 Mб
Скачать

Глава третья идея „теории познания"

1. ЭПИСТЕМОЛОГИЯ И САМОИМИДЖ ФИЛОСОФИИ

Представление о том, что существует автономная дисциплина, называемая философией, отличная одновременно от религии и науки и в то же время опирающаяся на них, — совсем недавнего происхож­дения. Когда Декарт и Гоббс осуждали „философию схоластов", они не полагали, что предлагают в качестве замены новый и лучший вид философии — более удовлетворительную теорию познания, или лучшую метафизику, или лучшую этику. Подобные различия между „областями философии" ещё не были проведены. Идея самой „фи­лософии", в том смысле, в котором она понимается, начиная с XIX века, когда её предмет стал стандартным предметом образования, ещё не существовала. Оглядываясь назад, мы считаем Декарта и Гоббса „зачинателями новой (modern) философии", но они сами рассматривали собственную культурную роль сквозь призму (по вы­ражению Леки [Lecky]) „войны между наукой и теологией". Они воевали (хотя и с благоразумной осторожностью) с целью сделать интеллектуальный мир более безопасным для Коперника и Галилея. Они не считали, что предлагают „философские системы", и расс­матривали свой труд как вклад в процветание исследований по ма­тематике и механике, а также в освобождение интеллектуальной жизни от церковных институтов. Гоббс определял „философию" как „познание, достигаемое посредством правильного рассуждения (per rectam radiocinationem) и объясняющее действия, или явления, из познанных нами причин"'. У него не было желания отделять сделанное им от того, что называлось „наукой". Только с Кантом пришло различие между наукой и философией. Пока не была сломлена власть церкви над наукой и образованием, энергия людей, которых мы считаем „философами", была направлена на демаркацию своей де­ятельности от религии. Только после того, как эта битва была выигра­на, на повестку дня встал вопрос об отделении философии от науки.

Постепенное отделение философии от науки стало возможным благодаря представлению, согласно которому „сердцем" философии служит „теория познания", теория, отличная от наук, потому что она была их основанием. Это представление восходит, по крайней мере, к декартовским Размышлениям и Трактату об усовершенст-

' Томас Гоббс. Основы философии. Часть первая. О теле. Соч. М.: Мысль, 1989. Т. 1, с. 74.

97

вовании разума Спинозы, но достигает самоосознания только с Кантом. Это представление не отражалось на структуре академических инс­титутов, на неизменном, нерефлективном самоописании профессоров философии, пока не наступил XIX век. Без такой идеи — „теории познания" — трудно представить себе, чем была бы „философия" в век современной науки. Метафизика — рассматриваемая в качестве описания того, как соединить в одно целое небеса и землю, — была заменена физикой. Секуляризация моральной мысли, которая доми­нировала в мыслях европейских интеллектуалов в XVII и XVIII веках, не рассматривалась в качестве поисков новых метафизических осно­ваний, которые должны были занять место атеистической метафизики. Кант, однако, ухитрился трансформировать старое представление о философии — метафизики как „царицы наук" (поскольку она занима­лась тем, что наиболее универсально и наименее материально) — в понятие „наиболее базисной дисциплины — дисциплины оснований. Философия стала „первичной" уже не в смысле „наивысочайшей", а в смысле „лежащей в основе". Как только появился Кант, историки философии смогли заставить мыслителей XVII и XVIII веков пытаться отвечать на вопрос: „Как возможно наше познание?", и даже оза­дачили этим вопросом древних2.

Эта кантианская картина философии, концентрирующаяся вокруг эпистемологии, получила полное признание только после того, как Гегель и спекулятивный идеализм перестали доминировать на интел-

2 По поводу различия между историями философии, написанными до и после Канта, см. работы М. Мандельбаума — М. Mandelbaum, „On the Historiography of Phi­losophy", Philosophy Research Archives, vol. II (1976); Джона Пассмора — J. Passmore, „Historiography of Philosophy" in Encyclopedia of Philosophy (New York, 1967); Л. Бра­уна — L. Braun, Histoire de [Histoire de la Philosophic (Paris, 1973), esp. chap. 5;

В. Казна — V. Cousin, Introduction а Г Histoire de la Philosophic (Paris, 1868), douzieme lecon, „Des Historiens de la Philosophic". Мандельбаум (с. 713) говорит о том, как часто концепция истории философии обсуждалась в последней декаде XVIII века в Германии: „Я верю — хотя у меня нет достаточных документальных подтверждений, — что эта дискуссия должна была быть вызвана влиянием Канта в этот период, а именно тем, что система Канта в одно и то же время была концом и началом нового". Все эти писатели делали упор на различии между работой Брукера — Brucker, Historia Critica Philosophiae, 1742—1767; и историями Тидеманна — Tiedemann (Geist der spekulativen Philosophic, 1791—1797) и Теннеманна — Tennemann (Geschichte der Philosophic, 1789—1819). Брукер отводит десятую часть своего труда современным „синкретическим философам" (т. е. тем, кто не подпадает ни под одну из античных школ) и включает туда (кроме стандартной сейчас последовательности, состоящей из Бэкона, Декарта, Гоббса, Спинозы и т. д.) около двух десятков других фигур (например, Макиавелли, Кеплера, Бойля). Эти фигуры опущены в трактате Тидеманна, который учреждает краткий канонический перечень „великих современных философов". Теннеманн говорит нам, что „история философии есть проявление последовательных стадий в развитии философии, проявление борющегося Разума в реализации идеи науки изначальных оснований и законов Природы и Свободы", предварительно сказав нам, что разум начинается со способности „унификации многообразия представлений", и переходя от них к окончательной унификации научной мысли. (Geschichte der Philosophic, vol. I, Leipzig, 1798, pp. xxix, xxvi). Его история философии уже имеет „драматическое" качество, которое ассоциируется с Гегелем. Он дает нам как канон тех, кого считать философами, основанный на том, как близко их работы напоминают работы Канта, так и понятие прогресса в философии от древних к современникам.

98

лектуальной сцене Германии. Это случилось только после того, как люди, подобные Целлеру, начали говорить, что самое время кончать с системами и переходить к терпеливому труду сортировки, в ходе которой „данное" отделяется от „субъективных добавлений", имея в виду, что философия могла бы быть полностью профессионализирова­на3. Движение „назад к Канту" в 60 годах прошлого века в Германии было также движением „давайте примемся за работу" — способом отделения автономной неэмпирической дисциплины философии, с одной стороны, от идеологии и, с другой стороны, — от возникающей науки экспериментальной психологии. Картина „эпистемологии-и-метафизики" как „центра философии" (и „метафизики" как нечто такого, что возникает из эпистемологии, а не наоборот), установ­ленная неокантианцами, сегодня встроена в программу образования4. Выражение теория познания стало общепринятым и приобрело рес­пектабельность после того, как философия Гегеля утратила све­жесть. Первое поколение почитателей Канта использовало термин Vernunftkritik как удобный ярлык для того, „что делал Кант", слова Erkenntnislehre и Erkenntnistheorie были изобретены значительно поз­днее (в 1808 и 1832 годах соответственно)5. Но затем вмешались Гегель и идеалистические системосозидатели и весьма запутали вопрос об „отношении философии к другим дисциплинам". Гегельянство распространило взгляд на философию как на дисциплину, которая

3 Ср.: Edouard Zeiler, „Uber Bedeutung und Aufgabe der Erkenntnistheorie" in Vortrage und Abhandlungen, Zweite Sammlung (Leipzig, 1877), p. 495. Очерк Целлера является лишь одним из многих со времен Канта, провозгласившего, что дни фило­софов-любителей сочтены и что за дело берутся профессионалы. По поводу последнего змечания см. работу Уорнока — G. J. Warnock, English Philosophy Since 1900 (London, 1958), с. 171: „...философия лишь недавно достигла профессионального статуса" и с. 172: „...совсем недавно предмет философии стал ясно отличаться от предмета других дисциплин". (Уорнок говорит о периоде 1900—1958). Я не знаю, когда этот тезис появился впервые, но следует заметить использование Эрнстом Райнолдом (Е. Reinhold) термина Philosopher, von Profession в противоположность термину alte wissenschaft-lich Gebildete, для которых была предназначена его работа Handbu.ch der allgemeinen Geschichte der Philosophic (Handbuch... Erste Theil, Gotha, 1828, p. v). Einleitung к истории Рейнольдса подтверждает тезис Мандельбаума (см. сноску 2 выше) о соот­ношении работ Канта и замене „хроник мнений философов" „историей философии" в современном смысле.

4 Как я более детально буду аргументировать, особенно в главе шестой, совре­менное представление о философии языка „как первой философии" не столь уж отлично от представления, согласно которому „первой" является эпистемология (по сути, просто модификация последнего). Центральный тезис философии со времен Канта заключался в том, что в объяснении нуждается „возможность репрезентации реальности", а для этого проекта различие между ментальными и лингвистическими репрезентациями несущественны.

5 См.: Hans Vaihinger, „Uber den Ursprung des Wortes 'Erkenntnistheorie'", Phi-iosophische Monatshefte, vol. XII (Leipzig, 1876), pp. 84—90 по поводу истории термина. Файингер представляет взгляд, разделяемый, судя по всему, большинством неокантиан­цев, который я принимаю здесь и суть которого в том, что Локк был первым, „кто осознал, что всем метафизическим и этическим дискуссиям должны предшествовать эпистемологические исследования", и то, что Декарт и Спиноза говорили по этому поводу, было просто несистематическим и случайным (с. 84). Я обязан упоминанию Файингера (как и другим ссылкам на многие интересные идеи) неопубликованной статье Яна Хокинга (Hocking) по поводу возникновения эпистемологии как дисциплины.

99

завершает и одновременно и поглощает все остальные дисциплины, но не служит для них основанием. Оно также сделало философию слишком популярной, слишком интересной, слишком важной, чтобы та стала по-настоящему профессиональной; оно сподвигло профессоров философии на то, чтобы олицетворять Мировой Дух, вместо того чтобы просто заниматься своим Fach. Очерк Целлера, который (со­гласно Маутнеру — Mauthner) „первым поднял термин „Erkenntnis-theorie" до его нынешнего достойного положения"6, заканчивается словами, что те, кто верит, что мы можем вывести все научные дисциплины из нашего собственного духа, могут продолжать идти вслед за Гегелем, но более здравый человек должен осознавать, что собственная задача философии (раз отвергнуто понятие вещи-в-себе, а с ним и искус впадания в идеализм) состоит в том, чтобы установить объективность тех утверждений знания, которые делаются в раз­личных эмпирических дисциплинах. Это будет сделано подходящим априорным вкладом, вносимым в восприятие7. Erkenntnistheorie, та­ким образом, появляется в 1862 году как способ избежать и „иде­ализм", и „спекуляцию". Пятнадцатью годами позже Целлер заме­чает, что нет необходимости больше говорить о специальной роли Erkenntnistheorie, поскольку она сейчас общепринята „особенно среди наших молодых коллег"8. Тридцатью годами позже Уильям Джеймс будет оплакивать «мрачный темперамент наших лысых молодых док­торов философии, вгоняющих друг друга в тоску и скуку, пишущих ужасные обзоры литературы в Philosophical Review и другие журналы, пресытившихся „справочной литературой, и никогда не путающих „Эстетику" с „Erkenntnistheorie"»9.

В этой главе я хочу проследить некоторые важнейшие стадии процесса перехода от кампании Декарта и Гоббса против „философии схоластов" к восстановлению в XIX веке философии как автономной, изолированной, „схоластической" дисциплины. Я буду поддерживать убеждение (которое разделяли и Дьюи, и Виттгенштейн), что взгляд на знание как на нечто такое, что представляет „проблему", и о чем мы должны иметь „теорию", является продуктом такой точки зрения относительно познания, согласно которой оно есть ансамбль репрезентаций, — точки зрения, как я уже говорил, принадлежащей XVII веку. Мораль такого подхода заключается в том, что если такой взгляд возможен относительно познания, то он возможен относительно эпистемологии, а также относительно философии, как она понимается

6 Fritz Maulhner, Worterbuch der Philosophic (Munich and Leipzig, 1910), s.v. „Erkenntnistheorie", vol. 1, p. 296: „ein ausschliesslich deutscher Ausdruck, von Reinhold der Sohne (nach Eisler) gepragt, aber erst durch Zeiler zu seiner jetzigen akademischen Wurde promoviert". To же самое говорит о Целлере Файингер: „Wortes 'Erkenn­tnistheorie'" р. 89. Статья Файингера представляет собой как описание, так и пример „нового профессионализированного" самоимиджа, который тогда создавался неокан­тианскими философами.

7 Zeiler, „Erkennlnistheorie", pp. 494—495.

8 Ibid., p. 496.

9 William James, Letters, ed. Henry James (Boston, 1920), p. 228 (letter to George Santayana of May 2, 1905.

100

с середины XIX века. История, которую я представляю здесь, о том, как философия-как-эпистемология достигла самоопределённости в сов­ременный период, звучит примерно так:

Изобретение ума Декартом — сращение вер и ощущений с локковскими идеями — дало философии новые основания. Оно обеспечило поле исследования, которое выглядело „первичным" по отношению к предметам, над которыми размышляли античные философы. Далее, оно обеспечило поле исследования, в рамках которого стала возможной достоверность взглядов в противоположность мнениям.

Локк сделал новоизобретенный „ум" Декарта предметом „науки о человеке" — моральной философии, противопоставленной естест­венной философии. Он сделал это, ошибочно полагая, что для „внут­реннего пространства" аналогом ньютоновской механики частиц дол­жно быть в каком-то смысле „ [знакомство со своим собственным разумом]... (которое) весьма полезно, так как помогает направить наше мышление на исследование других вещей"10, и что это должно позволить нам каким-то образом „посмотреть, какими предметами наш разум способен заниматься, а какими нет"".

Этот проект более тщательного изучения того, что мы можем знать и как мы можем знать путём изучения способа работы нашего ума, был окрещен „эпистемологией". Но до того как проект мог достичь полного самоосознания, следовало найти способ сделать его неэмпирическим. Он должен был быть осуществлен чистым размыш­лением за столом, независимым от психологических открытий и способным к получению необходимых истин. Хотя Локк сохранил новое внутреннее пространство исследования — работая над изобре­тенным картезианским умом — он не смог удержаться в рамках картезианской достоверности. Локковский „сенсуализм" не был удач­ным кандидатом на вакантное место „царицы наук".

Кант направил философию по „безопасному пути науки", поместив внешнее пространство внутрь внутреннего пространства (пространства деятельности трансцендентального эго) и, провозгласив затем кар­тезианскую достоверность относительно внутреннего для законов того, что ранее мыслилось внешним. Он, таким образом, примирил кар­тезианское утверждение, согласно которому мы можем иметь досто­верность только в случае наших идей, с тем фактом, что мы уже имеем достоверность — априорное познание — о том, что не является идеями. Коперниканская революция была основана на представлении, что мы можем знать объекты априорно только в том случае, если мы „учреждаем" (constitute)* их, и Кант никогда не был озабочен вопросом, как мы могли бы иметь аподиктическое знание этих „уч­реждающих занятий", поскольку предполагал, что картезианский

10 Локк Д. Опыт о человеческом разумении. Соч. М.: Мысль, 1985. Т. 1. С. 91.

" Локк Д. Опыт о человеческом разумении. С. 82.

* Сам Кант не использовал подобного термина; термин вошел в моду после того, как Гуссерль стал популярным в Германии и в Англии. Речь идёт о кантонской идее формирования опыта, относящегося к несинтезированной интуиции так же, как форма к содержанию (Р. Р. — примеч. к русскому изданию).

101

привилегированный доступ позаботится об этом12. Как только Кант заменил „физиологию человеческого рассудка прославленного мистера Локка" „мифическим предметом трансцендентальной психологии", (как сказал Стросон), „эпистемология" как дисциплина созрела окон­чательно.

Кроме того, что „наука о человеке" была поднята с эмпирического до априорного уровня, Кант сделал три вещи, которые помогли философии-как-эпистемологии становлению самосознания и уверен­ности в себе. Во-первых, отождествив центральную проблему эпистемологии с отношением между двумя равно реальными, но не сво­димыми друг к другу видами репрезентаций — „формальным" (кон­цепции) и „материальным" (интуиции) — он сделал возможным рассмотрение новых эпистемологических проблем как продолжения проблем (проблем разума и универсалий), волновавших античных и средневековых философов. Тем самым он сделал возможным напи­сание „истории философии" в современном стиле. Во-вторых, связав эпистемологию с моралью в проекте „разрушения разума для нахож­дения места для веры" (то есть разрушения ньютоновского детер­минизма для того, чтобы дать место общему моральному сознанию), он возродил понятие „полной философской системы", в которой мораль „основывается" на чем-то менее противоречивом и более научном. В то время как каждая античная школа имела такой взгляд на человеческую добродетель, который был призван отвечать их представлению о мире, у Ньютона доминировали взгляды о мире. Кант позволил эпистемологии вступить в роль гаранта моральных предпосылок, которая раньше отводилась метафизике. В-третьих, учи­тывая все, что сказано о том, что „учреждено" нами, он сделал возможным рассмотрение эпистемологии как основополагающей дис­циплины, умозрительной доктрины, способной к открытию „формаль­ных" (или, в более поздней терминологии, „структурных", „фено­менологических", „грамматических", „логических" или „концепту­альных") характеристик любой области человеческой жизни. Таким образом, он позволил профессорам философии рассматривать себя в качестве председателей трибунала чистого разума, способных опре­делять, остаются ли другие дисциплины в законных пределах, уста­новленных „структурой" их предмета13.

12 См.: Kant I. K.d.r.V., Bxvi—xvii. Предположение, что „объекты должны соот­ветствовать (conform) нашему познанию", говорит Кант, „согласуется лучше с пред­положением, что должно быть возможно иметь познание объектов a priori, определяющее нечто в отношении их до того, как они даны" (См. перевод этого пассажа: Кант И. Соч., Т. 3. Предисловие ко второму изданию „Критики чистого разума". С. 88 — примеч.. пер.). Вопрос о том, откуда мы знаем, каким условиям они должны удов­летворять — как значимые утверждения о познании (knowledge-claim) делаются с транцендентальной точки зрения — не обсуждается ни в этой работе, ни в первой Критике.

13 Любовь Канта к юридическим метафорам весьма примечательна. её можно обнаружить также и у неокантианцев. См.,например, работу Целлера — Zeiler „Uber die Aufgabe der Philosophic und ihre Stellung zu den ubrigen Wissencshaften" (Vortrage und Albandlungen, Zweite Sammlung, pp. 445—466). Делая набросок картины, согласно

102

Семинары по теории познания фсф 2 курс.

Планы семинарских занятий(третий семестр)

Тема № 1 Теория познания как область философского знания (4 часа)

1.Место и роль теории познания в системе философского знания: история вопроса и современное положение.

2.Предмет теории познания и круг решаемых ею проблем. Теория познания и близкие к ней области знания: сходство и различия.

3.Многообразие теоретико-познавательных концепций: поиск их оснований, проблема оценки и выбора позиции.

Литература

1. Манхейм К. Диагноз нашего времени. М.,1994. Глава У. 2.Два раздела социологии знания. С.221-242; 3. Выявление частичности господствующего гносеологического подхода. С.242- 244.

2. Гуссерль Э. Логические исследования. Введение. $1,$2,$3. Глава первая. $4, $5.

3. Шелер М. Избранные произведения. М., 1994.Феноменология и теория познания. 1У. Феноменологическая философия и теория познания. 1. Границы и задачи теории познания. С.215-219.

4. Шестов Л. Сочинения в 2-х томах. Т. 1 . М., 1993. POTESTAS CLAVIUM (Власть ключей) Часть третья. Memento mori. (По поводу теории познания Эдмунда Гуссерля) 1,2 // текста нет

Тексты

1. Манхейм К. Диагноз нашего времени. М.,1994. Глава У. 2.Два раздела социологии знания. С.221-242; 3. Выявление частичности господствующего гносеологического подхода. С.242- 244.

Тут вы можете оставить комментарий к выбранному абзацу или сообщить об ошибке.

Оставленные комментарии видны всем.