364 История средневбковой философии

воззрениях были и различия. Аквината интересовал главным

образом средневековый король, феодальный монарх, тогда

как Данте гораздо больше интересовала идея империи. Од-

нако это различие легко объяснимо, если вспомнить об об-

стоятельствах жизни поэта. Ведь он стал свидетелем послед-

ствий ссор между папством и империей и был вовлечен в

распри между папской и имперской партиями. Поэтому он,

естественно, был склонен мыслить в терминах церкви и им-

перии и в своей книге "О монархии" (De monarchia) защи-

щал дело императора. По его мнению, светская монархия,

т. е. всеобщая империя, необходима для благоденствия чело-

века. Если должны быть достигнуты и сохранены мир и сво-

бода, то должен быть и верховный светский судья и прави-

тель. Данте был склонен идеализировать империю и пре-

небрегать тем фактом, что средневековая империя, которая

в действительности никогда не была всеобъемлющей монар-

хией даже в границах христианского мира, становилась все

более несостоятельной. Данте также пытался показать, что

императорская власть произошла непосредственно от Бога

и что выше императора нет никого из людей.

В то же время, хотя симпатии Данте и были на сторо-

не императора, а симпатии Аквината - на стороне папы,

поэт не пытался отрицать духовную юрисдикцию папства, и

его философские принципы более или менее совпадали с

принципами Аквината. Он разделял представления Аквина-

та о человеке и его участи, признавал две власти и две сферы

юрисдикции, а то, что он идеализировал империю и гово-

рил о происхождении власти императора непосредственно

от Бога, не означало, что он поддерживал монарший деспо-

тизм или тиранию. Практической причиной, по которой он

отстаивал дело императора, была его вера, что только по-

средством империи (как он ее себе представлял) может быть

достигнут мир. По его мнению, достижению мира препят-

ствовали притязания папства на светскую юрисдикцию (за-

одно с духовной) и его политический курс. С теоретической

точки зрения он соглашался с учением папы Геласия 1, со-

гласно которому ни духовная, ни светская власти не должны

Политическая философия ^65

пытаться отвоевывать полномочия друг у друга. И такова

же, разумеется, была точка зрения Фомы Аквинского.

1 Акие папы, как Иннокентий III и Иннокентий IV, возвысили

власть и положение папства и в теоретическом, и в практиче-

ском отношении. Однако, как мы отметили, самое крайнее

свое выражение папские притязания нашли в булле Бонифа-

ция VIII Unam Sanctam (1302). Бонифаций, неотрицая, правда,

теории двух властей, настаивал на том, что, хотя церковь на

самом деле не должна владеть светским мечом, им владеют

светские монархи, т. е. христианские монархи, лишь в случае

их подчинения церкви. Духовная власть - судья светской вла-

сти, сама же духовная власть подсудна только Богу.

В конце буллы Бонифаций утверждал, что для спасе-

ния "каждого человеческого существа" необходимо, чтобы

оно подчинялось римскому первосвященнику. Следователь-

но, может показаться, будто пала заявляет, что его юрисдик-

ции подлежат все монархи, и христианские и нехристиан-

ские. Однако очевидно, что он не надеялся на то, что мусуль-

манский суверен, оставаясь мусульманином, признает пап-

скую юрисдикцию, хотя, несомненно, был убежден, что ес-

ли мусульманский правитель хочет быть спасен, то он дол-

жен обратиться в христианство и в таком случае признать

верховенство папы. Поэтому мы можем считать, что Бони-

фаций обращался в действительности к христианским пра-

вителям, каковых, вероятно, рассматривал как единствен-

ных светских правителей, обладающих законной властью.

Содержание папской буллы вызвало резкие возраже-

ния короля Франции Филиппа IV. Папа разъяснил, что не

имел никакого намерения пытаться узурпировать власть

и юрисдикцию короля. То, что он сказал, было общеприня-

той теорией, а именно теорией, по которой все верующие,

включая христианских королей, подчиняются папе ratione

peccatt (по причине греха). Иными словами, если светский

правитель проводит греховный курс, то его может судить

папа; но если подобным же образом действует папа, то

судьей ему будет один лишь Бог, поскольку на земле нег ни-

кого выше папы. Однако хотя Бонифаций действительно

сказал это в своей булле, он утверждал также, что оба ме-

ча, духовный и материальный, принадлежат церкви и что

короли владеют материальным мечом с согласия и по ми-

лости священника (ad nutum et patientiam sacerdotis). Пала

имел в виду речение Христа о том, что ему была дана вся

власть на небесах и на земле, и отсюда заключил, что эта

полнота власти перешла к наместнику Христа, хотя ему не

подобает владеть материальным мечом так же, как и ду-

ховным. Вполне понятно, что король Франции пришел в

ярость, когда предстал в булле как этакий эмиссар папы,

осуществляющий свою власть ad nutum.

Бонифаций прочитал трактат Эгидия Римского (ум. 1302)

"О церковной власти" (De potestate ecclesiastica) и воспользо-

вался некоторыми его идеями. В этой работе^ Эгидий дока-

зывает, что как Христос владеет всей полнотой власти - и ду-

ховной, и светской, - так ею владеет церковь и особенно папа.

Христос, однако, не использовал свою светскую власть; и цер-

ковь, следуя его примеру, оставляет управление светскими де-

лами в руках королей. Следовательно, господство (dommum) в

полном смысле слова остается за церковью, хотя использова-

ние светской власти церковь и препоручает светским монар-

хам. Далее, как все человеческие существа подчиняются Хри-

сту de iure, так же все 'л1оди подчиняются de iure римскому

первосвященнику. Очевидно, что defacto ему подчиняются не

все. Однако нехристианские монархи, которые не получили

свою светскую юрисдикцию от церкви, являются скорее узур-

паторами, чем законными монархами^

(сочинение Эгидия Римского "О церковной власти" было

написано в поддержку притязаний папства в его споре с

Политическая философия -fn

французским королем, хотя оно, очевидно, и выходит за рам-

ки обсуждения этого частного вопроса. Излишне говорить,

что были написаны трактаты и в поддержку королевской

стороны в этом споре. Одной из наиболее интересных явля-

ется работа доминиканца Жана (Иоанна) Парижского, или

Жана Квидорта (ум. 1306) "О власти королевской и пап-

ской" (De potestate regia et -papal!).

В этой работе Жан Парижский в значительной мере сле-

дует учениям Аристотеля и св. Фомы Аквинского. Полити-

ческое сообщество уходит своими корнями в человеческую

природу, созданную Богом, и существовало задолго до уста-

новления Христом церкви. Оно - естественное установле-

ние и для оправдания своего существования не нуждается в

церкви. Гражданское правление, поскольку оно необходимо

для сохранения и благополучия политического общества, так-

же является естественным установлением. Ни своим суще-

ствованием, ни своим оправданием оно не обязано церкви.

Следовательно, хотя король, будучи христианином и испол-

няя обязанности христианина, подчиняется духовной вла-

сти папы, именно как король он независим. Государство как

таковое не имеет отношения к сверхприродной цели чело-

века, явленной Христом. Оно преследует естественные цели.

И в этой области оно автономно. Ни абстрактными, ни ис-

торическими аргументами не доказать, что король Франции

именно как король подчиняется папе.

Интересной особенностью работы Жана Парижского яв-

ляется, в частности, то, как он представляет природу церкви

и государства. Вспомним, что одна из идей, выдвинутых пап-

ством и защитниками его притязаний, состояла в том, что

единство христианского мира требует, чтобы был один свет-

ский глава - император - и точно так же один духовный

глава - папа. Эта точка зрения была связана с папскими

притязаниями на светскую юрисдикцию через тезис о том,

что, хотя церковь в действительности не владеет матери-

альным мечом, император получает свою юрисдикцию от

папы. Вопрос о том, подчиняется или не подчиняется ко-

роль Франции императору как светскому главе христиан-

ского мира, представлял, конечно, скорее академический

или теоретический, нежели практический интерес. Насущ-

ной проблемой для Жана Парижского были отношения меж-

ду французским монархом и папством. Но тема единства

христианского мира позволила ему развить некоторые идеи

относительно природы церкви и государства.

Что касается церкви, то всеобщность в принципе при-

надлежит к ее сущности. Человек имеет одну конечную

сверхприродную цель, и церковь, заинтересованная в дости-

жении человеком этой цели, выполняет вселенскую миссию.

Богооткровенная истина одинакова для всех и не изменяет-

ся в зависимости от различий между людьми. В случае госу-

дарства, однако, ситуация иная. Государство есть установ-

ление естественное, а не сверхприродное. И естественные

различия - географические, климатические и этнические -

обусловливают разнообразие политических обществ, при-

способленных к разным обстоятельствам. Нет ни одного убе-

дительного довода, выводящего из духовного единства хри-

стианского мира под властью одного главы необходимость

светского единства под властью одного императора. Аргу-

ментировать таким образом - значит смешивать сверхпрг-

родный и природный уровни.

Далее, именно потому, что церковь есть установление

сверхприродное и надгосударственное, она не должна

смешиваться с государством. Она - тот канал, по которому

передается божественная благодать, а ее орудия - пропо-

ведь и убеждение. Она не обладает, или не должна обладать,

такой же принудительной властью, какой обладает государ-

ство. И только смешивая церковь и государство и считая

церковь своего рода сверхгосударством, можно доказывать,

например, что папство вправе взимать налоги или распоря-

жаться собственностью мирян. В своей собственной есте-

ственной сфере государство автономно, и монарх именно

как монарх не является подданным папы. Правда, папа мо-

жет отлучить его от церкви, когда для этого имеются веские

основания; но это - духовное наказание, и оно не должно

считаться имеющим гражданские последствия.

Политическая философия ^60

Еще одной интересной особенностью позиции Жана Па-

рижского является его представление о статусе короля в го-

сударстве. В конечном счете всякая законная власть дейст-

вительно происходит от Бога-творца. Однако из этого ни-

коим образом не следует, что если королевская власть не

дается Богом через посредство папы, то она даруется коро-

лю непосредственно Богом. Напротив, король наделяется вла-

стью посредством выбора народа. Следовательно, с точки зре-

ния Жана Парижского, верховная власть, даруемая Богом,

остается у народа. Правда, получив власть, король вправе

требовать от подданных подчинения. Однако это зависит от

его стараний выполнить наказ народа - создавать, сохра-

нять и поддерживать условия, необходимые в естественном

порядке вещей для добродетельной жизни. Если король пре-

небрегает своими обязанностями, народ вправе низложить

его. Жан Парижский распространяет это утверждение да-

же на папу. Папа выбирается, и недостойный папа может

быть низложен общим собором или кардиналами, представ-

ляющими "народ", т. е. сообщество христиан. Жан Париж-

ский, таким образом, занимает свое место в соборном дви-

жении.

6

Возможно, в эпоху раннего средневековья люди и впрямь

мыслили в терминах "христианского мира", не проводя до-

статочно четкого различения между сферами церкви и госу-

дарства. Спор между папой и императором можно рассмат-

ривать как свидетельство по-прежнему унитарного пони-

мания христианского мира. Однако к XIV в. это понимание

явно стало неадекватным и в некоторых очевидных отноше-

ниях анахроничным - а именно, ввиду укрепления нацио-

нальных государств. Примечательно, что Данте, приверже-

нец идеи империи и сторонник дела императора, был уро-

женцем раздробленной страны, не знавшей национального

единства, какое можно было видеть в Англии, в Испании

или во Франции.

Националистические мотивы, безусловно, играли некото-

рую роль в сопротивлении папским притязаниям на свет-

скую власть над государствами, расположенными за преде-

лами территорий, непосредственно управлявшихся Святей-

шим Престолом Такие мотивы, очевидно, имели место во

Франции. На теоретическом уровне, однако, распростране-

ние аристотелизма оказалось мощным фактором, способст-

вовавшим выдвижению требований государственной авто-

номии. Правда, не стоит преувеличивать действительное

влияние философии на политической арене, хотя не стоит и

недооценивать его. По мере постепенного укрепления на-

циональных государств в христианском мире сопротивле-

ние наиболее крайним притязаниям папства было, без со-

мнения, неизбежно. Но аристотелевская политическая тео-

рия обеспечила теоретическое обоснование такого сопро-

тивления, интеллектуальные средства для прояснения, выра-

жения и оправдания установок, которые были обязаны сво-

им существованием не одной лишь философской рефлек-

сии. Другими словами, аристотелизм дал сторонникам авто-

номии государства теорию, в терминах которой можно бы-

ло выразить и отстаивать их практические установки и кото-

рая в свою очередь оказывала влияние на эти установки.

Фома Аквинский и Эгидий Римский пытались соединить

аристотелевскую политическую теорию с признанием пре-

восходства церкви над государством и с подтверждением пап-

ской юрисдикции над светскими правителями ratione

peccati (по причине греха или в тех делах, где не обходилось

без греха). С учетом их теологических убеждений эта по-

пытка гармонизации вполне понятна и опраяданна. В то же

время ясно, что политическая теория Аристотеля могла ис-

пользоваться в целях возвышения государства за счет церк-

ви^ подчинения последней первому. Это вряд ли можно

было сделать, пока церковь и государство истолковывались

при помощи одних и тех же категорий и рассматривались

как два "совершенных" общества в одном и том же смысле

или в строго аналогичных смыслах. При таком образе мыс-

лей подчеркивание единства христианского мира естествен-

Политическая философия -ут.

ним образом приводило к попытке соединить признание ав-

тономии государства в его собственной сфере с признанием

превосходства и верховенства церкви, тогда как подчеркива-

ние статуса политического сообщества как самодостаточного

или совершенного общества приводило к настаиванию на не-

зависимости церкви, хотя и без подчинения ее государству,

поскольку церковь тоже рассматривалась как самодостаточ-

ное или совершенное общество. Однако как только теорети-

ки перестали мыслить церковь как своего рода сверхгосудар-

ство или наднациональное государство и подчеркивать раз-

личия между типами общества, представленными церковью

и государством, был открыт путь к некоторым весьма рево-

люционным точкам зрения.

На примере Жана Парижского можно видеть, что про-

цесс проведения различений между двумя типами общест-

ва, представленными церковью и государством, уже начал

прокладывать себе путь. Ведь, несмотря на аристотелевскую

подоплеку своего учения, Жан склонен представлять цер-

ковь как особого рода общество, а не применять к ней ари-

стотелевские категории и не изображать ее как некое сверх-

государство. И этот процесс получил продолжение благодаря

Марсилию Падуанскому, к которому мы теперь можем об-

ратиться. Нападки Оккама на папский абсолютизм, воз-

можно, предвещали бесплодное соборное движение. Одна-

ко хотя Оккам ввязывался в ожесточенные споры в интере-

сах своего покровителя Людвига Баварского и выступал

по разным поводам в его защиту, политическая его теория

сама по себе не была особо впечатляющей. В поисках чего-

то более революционного нужно обратиться к Марсилию.

Марсилий из Падуи, видимо, изучал медицину в Падуан-

ском университете. Впоследствии он был ректором Париж-

ского университета (1312-1313). Возможно, после этого он

на несколько лег вернулся в Италию. Однако в любом слу-

чае свою знаменитую работу Defensor pads ("Защитник ми-

ра") он закончил в 1324 г. Книга была осуждена церковными

властями, и когда в 1326 г. стало известно авторство Мар-

силия, он вместе со своим другом Жаном Жанденом бежал

из Парижа и нашел убежище при дворе Людвига Баварско-

го. Папа Иоанн XXII характеризовал его как еретика. Идеи

Марсилия были близки Людвигу, но вызвали критику Окка-

ма, тоже пользовавшегося покровительством Людвига, в его

"Диалоге". Марсилий ответил ему в своем сочинении Defensor

minor. Он написал также трактат, задавшись целью показать,

что император своей властью может расторгнуть существую-

щий брак и не считать препятствием к браку кровное родст-

воT Дата смерти Марсилия неизвестна, однако, поскольку

папа Климент VI в письме, написанном в апреле 1343 г., упо-

минает о "ересиархе" как об умершем, вероятно, что он умер

в 1342 г.

Рассматривая политическую теорию Марсилия Паду-

анского, без сомнения, целесообразно вспомнить об истори-

ческой ситуации, сложившейся тогда на его родине. Княже-

ства и города-республики Северной Италии были истерза-

ны раздорами, войнами и всеми сопутствующими им бедст-

виями. С точки зрения Марсилия, такое положение дел сло-

жилось главным образом из-за политики и притязаний пап,

а также из-за нарушений общественного покоя, которые вы-

званы вмешательством в дела государства церковных вла-

стей, пользующихся такими принудительными средствами,

как отлучение и интердикт. Его объяснение ситуации, будь

оно адекватно или неадекватно, во всяком случае помогает

нам понять его яростное противодействие притязаниям пап-

ства на юрисдикцию в светской сфере. Энтузиазм Марси-

лия по отношению к автономному государству и известное

равнодушие к империи выражают его страстную предан-

ность делу маленького города-республики в Северной Ита-

лии. А враждебность Марсилия по отношению к папству в

значительной мере обусловлена его истолкованием несча-

стий, постигших его родину.

Не следует, однако, заострять внимание исключительно

на этом аспекте мысли Марсилия. Ведь его теоретическая

трактовка насущных проблем имеет значение, которое вы-

ходит далеко за рамки простого истолкования событий на

современной ему политической сцене. Правда, ссылка на ис-

Политическая философия у^

торические факторы, повлиявшие на направление его мыс-

ли, помогает предотвратить излишнюю модернизацию его

идей. Но не следует и прувеличивать значимость такой ссыл-

ки. Defensorpacis, осужденный в 1327 г. и повторно в 1378 г,

был опубликован в 1517 r, и им, по-видимому, воспользова-

лись Кранмер и Хукер. Нег нужды превраи^ать Марсилия в

современного политического философа, дабы понять, что его

мысль предвосхищает позднейшую политическую теорию и

развитие государства по окончании средних веков. Естест-

венно, сам Марсилий сосредоточивал свое вни>'1ание на со-

временных ему проблемах, как он их понимал; но общая его

установка имеет более важное значение.

Вслед за Аристотелем Марсилий исходит из общего пред-

ставления о государстве как самодостаточном сообществе,

которое изначально возникло ради обеспечения жизни, но

целью своей ставит содействие добродетельной жизни. На-

правление его мысли далее обнаруживает себя в том, что

он объявляет священство "частью" государства"'. Из его кни-

ги становится достаточно ясно, что он не удовлетворяется

просто отрицанием церковного вмешательства в светские де-

ла, но намерен подчинить церковь государству. Его пози-

ция, таким образом, может быть охарактеризована как от-

крыто "эрастианская", если только не понимать этот тер-

мин в том смысле, что Марсилий был протестантом прежде

возникновения протестантизма. Он начинает Defensor pa-

ds с цитаты из Кассиодора, содержащей восхваление мира, и

далее замечает, что, хотя Аристотель упомянул большинство

причин раздоров в человеческом обществе, существует еще

одна, которой ни Аристотель, ни кто-либо из его пред-

шественников или современников не видели, да и не могли

видеть. Марсилий явно имеет в виду притязания и деятель-

ность церкви, которые, по его мнению, нарушают мир. Дру-

гими словами, подчиняя клир государству, Марсилий делает

это во имя того, что считает интересами государства и де-

лом мира, а не исходя из своих религиозных или теологиче-

ских убеждений.

Таким образом, Марсилий находит решение волновав-

шей его проблемы - восстановления и сохранения мира -

в аристотелевской идее автономного государства, истолко-

вывая ее как предполагакицую подчинение церкви государ-

ству. Его мысль может поразить нас своей излишней наив-

ностью: Ведь мы едва ли станем думать, что подчинение церк-

ви государству каким-то образом окажется гарантией мира.

В этом отношении Марсилий выказывает свою поглощен-

ность определенными конкретными проблемами. Вместе с

тем развитие им аристотелевского компонента средневеко-

вой политической теории, подрывающее или разрушающее

другой ее компонент - утверждение независимости духов-

ной власти, - более существенно и важно^.

Преследуя свою главную цель, Марсилий развивает фило-

софию права в направлении, отличном от направления мыс-

ли, скажем, Фомы Аквинского. В мысли Аквината, как мы

видели, разные типы закона тесно связаны друг с другом.

Ведь положительный закон государства основывается на ес-

тественном нравственном законе, тогда как естественный

закон есть выражение вечного закона, предустановленного

Богом, который является предельным источником всякого

закона. Однако Марсилий склонен отделять человеческий

положительный закон, т. е. закон государства, от его отно-

шения к естественному закону. Он, правда, не отрицает то-

го, что естественный закон есть, но различает два его типа.

Во-первых, термин "естественный закон" может подразуме-

вать законы, которые имеют силу у всех народов и обяза-

тельный характер которых практически считается само со-

бой разумеющимся. Во-вторых, <есть люди, которые назы-

вают "естественным законом" веление справедливого разу-

ма касательно человеческих поступков и естественный закон

в этом смысле слова включают в божественный закон>^.

В этих двух характеристиках естественного закона термин

"естественный закон" используется в разных смыслах. Поче-

му? Здесь мы подошли к самой сути. Марсилий определяет

закон в строгом смысле слова как наставительное и прину-

дительное правило, которое подкрепляется санкциями, при-

менимыми в этой жизни. Однако в таком случае законом в

Политическая философия у)

строгом смысле слова является человеческий положитель-

ный закон, т. е. закон государства. Естественный закон во

втором из вышеупомянутых смыслов не есть закон в строгом

смысле слова. Правда, веление справедливого разума стано-

вится законом, если оно воплощается в правовом кодексе

государства и за его нарушения устанавливаются определен-

ные мирские санкции. Если же естественный закон рассмат-

ривается просто как нравственный закон, а санкции - как

применимые только в будущей жизни, то он является зако-

ном лишь в несобственном смысле слова.

Из этого тезиса следует, что закон Христа не есть за-

кон в строгом смысле слова. Как замечает Марсилий, он ско-

рее сродни предписаниям врача. В строгом смысле слова не

является законом и закон церкви. Ведь сам по себе он обес-

печен только духовными санкциями. Конечно, он может

быть обеспечен мирскими санкциями, полностью примени-

мыми в этой жизни. Однако делаться это должно лишь с

разрешения и согласно воле государства. И обсуждаемый

закон становится в таком случае законом государства.

Марсилий подчас в довольно шаблонной манере высказы-

вается о том, что в случае столкновения между божествен-

ным и человеческим законами следует подчиниться перво-

му. Но вполне ясно, что, по его мнению, суждение о том,

совместим ли установленный закон или предлагаемый за-

кон с божественным законом или нет, относится к компе-

тенции государства. Авторы, желающие доказать, что Мар-

силий отнюдь не был таким революционером, каким его

иногда считают, могут, конечно, сослаться на тот факт, что

на самом деле он не отвергает томистское понятие естест-

венного закона, а просто подчеркивает, что оно не служит

примером некоего конкретного определения закона. Могут

они также сослаться и на то, что Марсилий признает, что

христианин должен повиноваться Богу, а не человеку. Одна-

ко если нет священнической юрисдикции в собственном

смысле слова и если именно государство судит о том, явля-

ется ли предлагаемый или существующий закон совмести-

мым с нравственностью, то шаблонно благочестивые утверж-

дения о повиновении божественному, а не человеческому

закону, суть не более чем признание, что христианин может

в согласии со своей совестью чувствовать себя вынужден-

ным пренебрегать порядками государства и при необходи-

мости пострадать за свое неповиновение.

Главное, что, по мнению Марсилия, сохранение единства

и мира в государстве требует отказа от теории, согласно ко-

торой церковь есть "совершенное" общество, превосходя-

щее государство и обладающее юрисдикцией в том смысле,

какой допускает столкновение между церковью и государ-

ством. Марсилий вполне готов допустить, что клир через

свои духовные и моральные наставления может выполнять

полезные функции в политическом сообществе. Он не стре-

мится к отмене церкви, т. е. к упразднению духовенства и

отправления таинств. А настаивает на том, что, если кано-

ническое право имеет принудительную силу (в смысле мир-

ских санкций), оно обладает этой силой только с позволе-

ния государства и что в таком случае оно становится государ-

ственным правом. В качестве примера Марсилий рассматри-

вает ересь. При желании государство может считать ересь

преступлением, делая это из соображений мирского благо-

получия политического сообщества, чтобы обеспечить, напри-

мер, его большую сплоченность. Но церковь не вправе на-

лагать иных наказаний, кроме чисто духовных. Не вправе

она также приказывать государству принять принудительные

меры против еретиков. Марсилий, правда, обращается

к Писанию, дабы ниспровергнуть папские притязания и

представление о церкви как о самодостаточном обществе,

отличном от государства и даже противостоящем ему. Но

по-настоящему его интересует не теологическая дискуссия,

а полная автономия государства, автономия, которая может

быть успешно осуществлена только посредством отрицания

представления о церкви как о независимом и законосози-

дающем надгосударственном обществе и посредством низ-

ведения ее фактически до статуса государственного ведомст-

ва. Марсилий, конечно, использует теологические аргумен-

ты. Однако он все рассматривает с точки зрения политиче-

Политическая философия уу

ского философа и защитника автономии государства, а не с

точки зрения теолога, который заинтересован прежде всего в

том, чтобы показать истинность Евангелия. Его упоминания

о деяниях Христа и апостолов суть аргументы ad Ьоттет, а

не проявления глубокого интереса к теологии.

Итак, законы в строгом смысле термина могут быть вве-

дены в действие только светским законодателем. Но кто этот

светский законодатель? Согласно Марсилию, первичной про-

изводящей причиной права является народ или по крайней

мере наиболее значимая часть (pars valentior) народа^. Этой

наиболее значимой части не нужно быть численным боль-

шинством, но она должна законным образом представлять

народ. Действительно, всей совокупности граждан было бы

трудно устанавливать законы. Комитет же или комиссия мо-

жет формулировать предлагаемые законы и передавать их

на рассмотрение законодателю, который может принять их

либо отвергнуть. Что касается правителя, то его обязан-

ность - применять законы, проводить их в жизнь. Таким

образом, Марсилий подчиняет исполнительную власть зако-

нодательной. По его мнению, это подчинение находит наи-

лучшее выражение в практике избрания каждого правителя

или правительства. Избрание не обязательно, но само по се-

бе предпочтительнее, нежели передача власти по наследству.

В этих взглядах находит выражение преданность Марси-

лия своей родине, маленькому городу-республике, - пре-

данность, которая воскрешает в памяти преданность Ари-

стотеля греческому полису и напоминает нам о некоторых

идеях Руссо. Однако, кроме этого, интересной особенностью

мысли Марсилия является проведение различения между

законодательной и исполнительной властями. Утверждение,

что он предусматривал четкое разделение властей в государ-

стве, нуждается в оговорках, ибо он подчинял судебную

власть власти исполнительной. Но несомненно, что он от-

стаивал подчинение исполнительной власти законодатель-

ному органу.

Хотя в некотором смысле Марсилий признает суверени-

тет народа, он не дает четкой формулировки теории общест-

венного договора^. Подчинение исполнительной власти за-

конодательной продиктовано у него скорее практическими

соображениями, чем философской теорией общественного

договора. Его больше всего заботил мир, и он понимал, что

деспотизм и тирания не способствуют миру в государстве.

Выше мы обратили внимание на озабоченность Мар-

силия проблемами современной ему Италии. В то же время

вряд ли можно отрицать, что его политическая теория, ес-

ли рассматривать ее в свете последующей истории, предвос-

хищает усиление государства в более позднее время. В пери-

од перехода и становления, продолжавшийся от падения

Римской империи до оформления средневековой западной

цивилизации, церковь была мощным объединяющим фак-

тором. В эпоху раннего средневековья была сильна пусть и

далекая от реальности идея империи. Во всяком случае,

представление о двух властях (будь то империя и церковь

или королевство и церковь) получило всеобщее признание.

В средние века, однако, формировались сильные государст-

ва, поскольку действительная власть монархов, таких, на-

пример, как король Франции, постепенно усиливалась. Прав-

да, эпоха великих абсолютных монархий была еще в буду-

щем. Но постепенное становление национального самосо-

знания было историческим фактом, которому на уровне тео-

рии соответствовало развитие аристотелевского компонента

средневековой политической философии, каковое мы нахо-

дим в сочинениях таких мыслителей, как Марсилий Па-

дуанский. Марсилий, конечно, сосредоточился на критике

папства и церковной юрисдикции, что в контексте средне-

вековья было естественно. И именно в этом свете он был

понят в XIV в. Однако есть все" основания считать его мысль

предвосхищающей политическую теорию Гоббса и истори-

ческое становление современного государства. По мнению

Марсилия, подлинно "совершенным" обществом является

только государство. Задача же церкви, поскольку дело ка-

сается мира сего, состоит не более чем в служении сооб-

ществу посредством создания моральных и духовных

условий, которые способствуют деятельности государства.

Николай Кузанский.

В историях средневековой мысли нам часто приходится чи-

тать о крушении или распаде средневекового синтеза. Такое

словоупотребление предполагает идею органического син-

теза различных элементов - философии и теологии, церк-

ви и государства, - который сначала был успешно достиг-

нут, но потом был разрушен людьми, должным образом не

оценившими его ценность и принципы. Считается, что УИЛЬ-

ЯМ Оккам и близкие ему мыслители способствовали распа-

дению этого синтеза - поскольку вбили клин между фило-

софией и теологией своей критикой предшествующей ме-

тафизики и подчеркивали "абсолютное" могущество Бога, -

тогда как Жан Парижский и еще более Марсилий Паду-

анский внесли вклад в разрушение политико-церковного

единства христианского мира. Короче говоря, таким мыс-

лителям даются низкие оценки ввиду того, что они помога-

ли уничтожить огромное достижение.

Действительно, это один из возможных способов взгля-

нуть на положение вещей. Но существуют и другие спо-

собы. Можно, например, считать, что философия вновь ро-

ждается и взрослеет под сенью и присмотром теологии,

достигает более или менее зрелого возраста, а затем име-

ет тенденцию идти собственным путем и отстаивать свою

независимость. Что касается оккамистской критики аргу-

ментов предшествующей метафизики, то некоторые иссле-

дователи, очевидно, заявили бы, что эта критика была

вполне оправданна с логической точки зрения и, если ав-

торитет традиционной метафизики был подорван, случи-

лось это из-за отсутствия у нее твердых оснований. Что ка-

сается политикоцерковного единства христианского мира,

можно, очевидно, доказать, что это единство было в своей

основе ненадежно, что историческое развитие феодаль-

ных государств должно было его нарушить (по крайней

мере, в политическом аспекте) и породить реакцию на

папские притязания и что такие мыслители, как Марси-

лий Падуанский, не были ответственны за реальные исто-

рические тенденции, даже если выразили их и в некоторой

степени усилили. Другими словами, можно утверждать, что

так называемое крушение или распадение средневекового

синтеза было просто этапом общего развития европейской

культуры и цивилизации и сожалеть о нем - значит пре-

даваться ностальгии по состоянию дел, которое не могло

продлиться.

Как бы то ни было, легко понять, сколь мощную притяга-

тельную силу может иметь идеал единства, гармонического

согласия между верой и разумом, между теологией, филосо-

фией и наукой и между церковью и государством. Не при-

ходится и говорить, если человек считает, что теология -

это чепуха или что нет сколько-нибудь серьезного основа-

ния верить в существование Бога, способного раскрывать

себя в откровении, и что церковь излишня или даже нано-

сит ущерб человеческим интересам, то он не почувствует

этой притягательности. Разве только почувствует, что идеал

единства лучше было бы осуществить, устранив сверхъесте-

ственное истолкование мира. В сущности, он мог бы усмот-

реть в средневековье наличие радикального дуализма, кото-

рый надлежало преодолеть. Если же мы предполагаем со-

хранение религиозной веры и сверхъестественного истолко-

вания мира, то можем понять попытки вновь утвердить иде-

ал синтеза в несколько другой обстановке и другим спосо-

бом И нечто в этом роде мы обнаружим в мысли Николая

Кузанского (1401-1464).

Правда, уместно ли включать изложение идей Нико-

Николай Кузанский ^81

лая Кузанского в книгу о средневековой философии, - во-

прос спорный. Традиционный элемент в его мысли, безу-

словно, заметен, и этот факт служит некоторым оправдани-

ем тому, чтобы как бы отодвинуть его назад, в средние века,

хотя годы его жизни частично совпадают с годами жизни

такого деятеля раннего Возрождения, как Марсилио фичи-

но (1433-1499). Однако можно подчеркнуть предвосхи-

щающие элементы в мысли Николая и связать его с истока-

ми философии нового времени. Еще лучше, пожалуй, об-

ратить внимание на соединение в его мысли разных элемен-

тов и отнести его к эпохе Возрождения. Тем не менее об-

зор его философских взглядов в книге о средневековой фило-

софии достаточно оправдан в силу его положения "пере-

ходного" мыслителя, философа, который одной ногой, так

сказать, стоит в средневековье, а другой - в постсредневе-

ковом мире. В конце концов, полезно напомнить себе об.

элементе непрерывности в истории философии и о том, что

переход от средневековой философии к философии нового

времени не был внезапным и резким.

Помня о распространении терминистической логики в