Патриарх Алексий.

В завещании патриарха Сергия о Местоблюстительстве, написанном им 12 октября 1941 года, преемником был указан митроп. Ленинградский и Новгородский Алексий (Симанский).⁶ Первым шагом патриаршего Местоблюстителя явилось его письмо Сталину (20 мая 1944), в котором он выразил твердое желание держаться в управлении Церковью того же пути, по которому шел его предшествен­ник.

“Действуя в полном единении с Советом по делам Русской Право­славной Церкви, — писал он, — я вместе с учрежденным покойным Патри­архом Священным Синодом буду гарантирован от ошибок и неверных ша­гов.” Те же мысли были изложены и в первом его Послании к архипасты­рям, пастырям и мирянам.

“Труд мой облегчается тем, — писал он в этом Послании, — что свя­тейший патриарх (Сергий) ясно наметил путь, по которому должен пойти тот, кому вверено водительство корабля церковного, — это строгое сле­дование священным правилам церковным, верность Родине, нелицемер­ная, по наставлению апостольскому, покорность предержащей власти, яже суть, по Апостолу, от Бога.”

Поместный Собор Русской Православной Церкви открылся 31 янва­ря 1945 года в храме Воскресения в Сокольниках (храм Христа Спасителя разрушен, Успенский собор Кремля закрыт).

Вместе с гостями на Соборе присутствовало 204 человека: 45 епи­скопов, около 100 человек духовенства, остальные — миряне. 12 иерар­хов представляли другие Поместные Церкви. Александрийская, Антиохийская и Грузинская Церкви были представлены на высшем уровне, сво­ими Патриархами, остальные прислали своих высоких представителей.

Первое слово на Соборе было предоставлено не кому-нибудь, а председателю Совета по делам Русской Православной Церкви Г. Карпо­ву. Карпов так охарактеризовал отношения Церкви и государства: “В нашей великой стране с победой нового, невиданного еще в мире, социа­листического, самого справедливого строя, волею народа Церковь отде­лена от Государства и пользуется полной свободой в своей внутрицерковной жизни, а установившиеся взаимоотношения между Церковью и Госу­дарством являются вполне нормальными, благодаря невмешательству Церкви в политическую деятельность Государства и, с другой стороны, — невмешательству Государства во внутреннюю деятельность Церкви.”

В ответном слове патриарший Местоблюститель митроп. Алексий поблагодарил правительство за высокое внимание к Собору и за благо­приятное отношение к Церкви, которая “свободно управляясь внутренне, во всех делах и вопросах, требующих помощи и поддержки гражданской власти, всегда получает необходимое удовлетворение.”

2 февраля, на втором (и последнем) заседании Собора, митрополит Алексий был единогласно избран патриархом Российским. Известно, что перед Собором архиеп. Лука (Войно-Ясинецкий) высказывался за избра­ние патриарха путем жребия, по образцу Поместного Собора 1917-18 гг. Однако это предложение не рассматривалось и патриарх Алексий изби­рался путем открытого голосования.

По пути покорности государственной власти преосвященный Алек­сий продолжал вести Церковь и став патриархом. Иной (кроме граждан­ской и патриотической верности советской власти) позиции, по его мне­нию, Церковь и не может иметь, в силу “православного убеждения в богоустановленности государственной (читай: советской) власти.”

4 февраля 1945 года в Богоявленском соборе состоялась его интро­низация. После благодарственного молебна Карпов и патриарх Алексий троекратно облобызались.

На Соборе было принято “Положение об управлении Русской Право­славной Церкви.” Согласно этому положению, высшая власть в Церкви принадлежит Поместному Собору, “периодически созываемому в составе епископов, клириков и мирян” (согласно постановлению Собора 1917-18 гг., не реже одного в три года), но за все 70 лет советской власти было только три Со­бора, и причиной созыва двух из них была смерть очередного патриарха.

...В состязании восхваления Вождя патриарх Алексий, пожалуй, превзошел своего предшественника. Каких только хвалебных слов в ад­рес Сталина не использовал он в своих выступлениях! Со временем покорность государственной власти у патриарха даже усиливается. Реакция его на хрущевскую “церковную” политику, когда за несколько лет (1958-1964) было закрыто и частично уничтожено около 12 тысяч храмов, ни на йоту не отличается от реакции митрополита Сергия на разгром церковной организации в 30-е годы. Когда же о насильствен­ном закрытии храмов стали говорить на Западе, то для опровержения это­го было поручено митрополиту Никодиму выступить в газете “Юманите,” а митрополиту Пимену — по радио.

Епископат превратился в пустую ширму, прикрывающую своим бла­голепием и роскошью повсеместное поругание веры. Некоторые из епи­скопов соглашались на запрет пускать малолетних в храм, не исповедывать и не причащать их, не крестить без регистрации, не крестить на дому, не крестить несовершеннолетних.

Над всем этим безмолвно стоял в своем патриаршем благолепии пат­риарх Алексий.

В 1958 году Патриархия выпустила солидную книгу — “Русская Пра­вославная Церковь. Устройство. Положение. Деятельность” с предисло­вием патриарха Алексия. Уже давно в гробу лежит тот, перед которым трепетало все руководство Патриархии. Уже развенчан культ личности Сталина и страна, кажется, идет в направлении более человеческого устройства. И можно было бы сказать в этой книге кое-что от правды, по которой так истосковалось сердце верующего человека. Но книга эта предназначена не для рядового верующего. Она предназначена для “дру­гих стран” (согласно предисловию), почему и издается сразу на семи язы­ках (русском, английском, немецком, французском, итальянском, испан­ском и арабском). Отметим попутно, что в это же самое время Церковь за­дыхалась от нехватки простейшей богослужебной литературы.

И вот, в этой книге авторы пишут, что Декрет об отделении Церкви от государства (они называют его декретом о свободе совести, без кавычек, естественно) открыл перед Церковью ее собственную сферу деятельно­сти— сферу заботы о спасении душ.

“В силу этого декрета все религиозные организации в стране, в том числе и Русская Православная Церковь, получили возможность свободно осуществлять свою религиозную жизнь и деятельность... Некоторые из верующих... не сразу осмыслили свободу совести. Они приняли отделение Церкви от Государства за преследование религии. А враждебные новому государственному строю элементы распространяли за границей ложные слухи, будто Церковь в России несвободна в своей деятельности и всяче­ски притесняется властью.”

Повторяя сказанное в книге “Правда о религии в России,” авторы ут­верждают: “Этот декрет имел громадное значение в оздоровлении внут­ренней жизни Церкви... Декрет... снял тот гнет, который лежал над Цер­ковью долгие годы, освободил Церковь от внешней опеки. Это принесло внутренней жизни Церкви громадную пользу.”

“Царские законы совершенно отрицали свободу совести, — пишут с благословения патриарха Алексия безымянные авторы. — Только побе­дой Великой Октябрьской революции был положен конец вековой царско-самодержавной политической опеке над совестью граждан, только при Советской власти Церковь была отделена от Государства и школа от Церкви и установлены действительная свобода совести и подлинная ве­ротерпимость.”

Вообще надо сказать, что почти каждый абзац этой великолепно из­данной книги пересыщен ложью и пропагандой. Что ни утверждение, то — неправда. А для придания ей видимости достоверности, привлекаются иностранные граждане самых разных положений, которые побывали в Со­юзе, которых “на славу” здесь угощали и которые благодарно отдают свои голоса в пользу советско-патриархийной пропаганды. Тут вам и пра­вославные патриархи, и инославные представители, которые якобы свои­ми глазами видели (?) свободу, в условиях которой живет Русская Цер­ковь. Этот “конек” преданно служил службу советской власти и Патриар­хии до недавнего времени.

Всю эту ложь покрывал своим патриаршим омофором патриарх Алексий.

Соблазненные такой массированной и авторитетной пропагандой, возобновленной после диоклетиановых гонений 30-х годов, во время и по­сле войны многие заграничные архиереи и священнослужители вернулись на Родину, получили кафедры и приходы и поневоле должны были впи­саться (и вписались, в разной, правда, степени) в советскую систему. Сре­ди них:

епископ Иоанн (Лавриненко), вернулся из Чехословакии в 1945 году;

епископ Алексий (Пантелеев), вернулся из США в 1946 году;

митрополит Вениамин (Федченков), вернулся из США в 1947 году;

епископ Антоний (Васильев), бывший Сан-Францисский и Кали­форнийский, вернулся из США в 1952 году;

митрополит Серафим (Лукьянов), вернулся в 1954 году из Фран­ции;

архимандрит Мстислав (Волонсевич), вернулся из Западной Гер­мании в 1955 году;

епископ Феодор (Текучев), бывший Сан-Францисский и Калифор­нийский, вернулся из США в 1956 году.

Из Китая в разное время вернулись в Советский Союз:

митрополит Нестор (Анисимов),

архиепископ Виктор (Святин),

архиепископ Ювеналий (Килин),

архиепископ Никандр (Викторов),

архимандрит Гавриил (Огородников) и даже

архиепископ Димитрий (Вознесенский), отец будущего главы За­рубежной Церкви, митрополита Филарета.

Некоторые, доверчивые ко лжи и советской пропаганде, “оплатили” эту доверчивость годами заключения и самой жизнью.

Одна из первых послевоенных попыток сказать правду о действи­тельном положении Церкви в Советском Союзе принадлежит скромному вятскому мирянину Борису Талантову и двум московским священникам, о. Глебу Якунину и о. Николаю Эшлиману, которые в 1965 году выступили с открытым письмом. Примечательна реакция патриарха Алексия на эти выступления: он издал особый указ, которым обязал архиереев следить, чтобы в епархиях не распространялись “открытые письма.”

Патриарх Алексий сдержал слово, данное когда-то им советскому правительству. На протяжении своего многолетнего первосвятительства он выступал и в защиту греческих убийц-коммунистов, и против политики Тито, которая не понравилась Сталину, и против войны в Корее, и против расизма в Африке, но ни разу не выступил в защиту гонимых собратьев в своей родной стране.

Взаимоотношения Церкви с советским государством он называл иде­альными, мучеников и исповедников — пособниками черного дела, вождя антихристианских сил Сталина — избранником Господним.

И не случайно, что за такой “патриотизм” он был четыре раза награ­жден одним из высших советских орденов — Красного Знамени, которые сейчас торжественно красуются в его мемориальном уголке Археологиче­ского музея Московской Духовной Академии и которого редко кто из со­ветских правителей был удостоен в таком количестве.