Патриарх Тихон после освобождения.

29 июня в “Известиях ВЦИК” под рубрикой “Среди церковников” было опубликовано Послание Патриарха, выпущенное им накануне: “К архипастырям, пастырям и пасомым Православной Церкви.”

В нем патриарх отказывался признать над собой приговор “Живоцерковного Собора” и отвергал обвинения, предъявленные ему этим Собо­ром: в политической контрреволюции он неповинен, так как уже в 1919 году он в официальном документе призвал Церковь к невмешательству в политику.

“Конечно, — писал патриарх, — я не выдавал себя за такого поклон­ника Советской власти, каким объявили себя церковные обновленцы, но уж и не такой контрреволюционер, каким представляет меня “Собор.” Тут же патриарх заявлял: “...Я решительно осуждаю всякое посягатель­ство на Советскую власть, откуда бы оно не исходило.”

Это была предельно допустимая уступка советской власти перед ли­цом тотального насилия. Момент выхода патриарха Тихона из тюрьмы за­печатлен очевидцами: “Многотысячная толпа задолго залила всю пло­щадь около тюрьмы. Вдали стоял экипаж. Большой отряд чекистов по обе стороны толпы образовали коридор от ворот тюрьмы к экипажу. После долгого ожидания раскрылись ворота и показался Патриарх. Длинные всколоченные седые волосы, спутанная борода, глубоко впавшие глаза на осунувшемся лице, ветхая солдатская шинель, одетая на голое тело. Патриарх был бос...

Потрясенная многотысячная толпа, как один человек, опусти­лась на колени и пала ниц... Медленно шел Патриарх к экипажу, обеими руками благословляя толпу, и слезы катились по его измученному лицу...”

В некоторой мере радость встречи Патриарха омрачалась опублико­ванным его “покаянием” перед советской властью.

Чем оно вызвано и как объяснить поведение патриарха, который не­задолго до этого предал советскую власть анафеме, и вдруг... призывает к покорности ей?

Трудно ответить на такой естественный вопрос. Но известно, как лу­каво большевики играли на его любви к людям и Церкви. Они не упускали случая подчеркнуть, что вся проливаемая верующими кровь имеет своей причиной позицию Патриарха. Особенно многозначителен в этом смысле был московский майский процесс 1922 года, в котором Патриарх был в ка­честве свидетеля.³

Все эти жертвы вменялись в вину Патриарху Тихону в связи с его церковно-политической позицией. Может быть, чрезмерной жалостью к этим невинным страдальцам и объясняется его “покаяние?”

Обновленческая церковь с выходом патриарха Тихона начала таять на глазах. А деятельность обновленцев в некотором смысле была более опасна для Православия, чем деятельность открытых в своей ненависти к нему большевиков. Ложь внутри Церкви — ужаснее лжи где бы то ни было.

Патриарх признал все постановления обновленцев недействитель­ными. Действия и таинства, совершаемые обновленцами, отпавшими от Церкви (епископами и священниками), он объявил безблагодатными и не имеющими силы.

Патриарх предложил всем, уклонившимся в грех священникам и епи­скопам, принести покаяние и возвратиться в лоно единой Вселенской Православной Церкви. Многие покаялись. Такой поворот событий заставил советскую власть изменить свою “церковную” политику и принять новую тактику разложения Церкви. Они стали искать такого канонически безупречного епископа, который сог­ласился бы служить ей, не нарушая канонов.

Все уступки, какие делал патриарх Тихон, не удовлетворяли совет­ское правительство. Духовной свободы патриарх Тихон не отдавал. Канонически поставленный патриарх, при всех своих “раскаяниях,” не соглашался служить советской власти так, как ей бы хотелось. Те же из епископов, которые соглашались на подобное служение, эти самые кано­ны нарушали. Патриарх Тихон так и не перешагнул эту тонкую грань.

25 марта 1925 года, в день Благовещения, патриарх Тихон скончался. Существует версия, что его отравили в больнице. На следующий день было опубликовано его предсмертное “Воззва­ние,” которое специалисты долгое время считали по многим причинам по­дложным,⁴ и в котором он призывает паству к лояльности к советской власти.

На одном из венков от зарубежных представителей было написано: “Мученику религии.”