Istoria_Rossii_KhKh_vek

вых в Талашкино под Смоленском. Эту традицию продолжают, но несколько иссушают академизмом А. В. Щусев и В. А. Покровский, по проектам которых в предвоенные годы возводятся крупные общественные здания — Казанский вокзал в Москве, здание Государственного банка в Нижнем Новгороде, храм на Куликовом поле, храм-памятник русским воинам в Лейпциге, храм Мар- фо-Мариинской обители в Москве. В России в это время складывается свой собственный современный и одновременно глубоко национальный художественный стиль архитектуры и монументального искусства, развитие которого полностью пресекает революция 1917—1923 гг.

В самые последние предвоенные годы и в первые годы Мировой войны, когда еще не прекратилось монументальное строительство, в России появляется и строго-элегантный стиль неоклассицизма. Так строились и дворцы знати — дача Половцова на Каменном острове в Петербурге (архитектор

È.А. Фомин, 1911—1913), новый императорский дворец в Ливадии (архитектор Н. П. Краснов) и многоквартирные (так наз. доходные) дома — например, дом Щербатова в Москве (архитектор А. И. Таманян, 1911—1913), и общественные здания — Торговый дом товарищества «Треугольник» на Маросейке в Москве (архитектор М. С. Лялевич, 1916) и, как последний памятник «старого мира», Киевский (тогда Брянский) вокзал в Москве (архитекторы

È.И. Рерберг, В. К. Олтаржевский, инженер В. Г. Шухов, 1912—1917).

Высшее образование переживает после кризиса 1905—1906 гг. новый быстрый подъем. В 1907 г. по инициативе Бехтерева был открыт Психоневрологический институт, в 1908 г. в Москве был открыт Московский городской университет им. А. Шанявского, в 1909 г. открылся университет в Саратове и в 1916 г. — в Перми. Во время войны Варшавский университет был перемещен в Ростов-на-Дону, а Юрьевский (Дерптский) — в Воронеж. Эта эвакуация дала основу для организации здесь собственных университетских центров. В 1918 г. совершилось готовившееся еще с 1908 г. открытие Таврического университета в Симферополе. Высокий уровень русской науки этого времени подтверждается присуждением Нобелевской премии 1908 г. биологу Илье Ильичу Мечникову (1845—1916).

Многие видные ученые в это время считали своим гражданским долгом принимать активное участие в общественной и политической жизни России. Социолог Максим Максимович Ковалевский, минералог Владимир Иванович Вернадский, археолог Михаил Иванович Ростовцев, философ Николай Онуфриевич Лосский значительную часть своего времени уделяли полити- ческой деятельности.

В разных частях России — от Белого моря до Японского создается сеть научных станций, ставящих своей целью комплексное изучение природы, а порой и образа жизни, верований и языка местного коренного населения. Примечательно, что организация таких станций происходила по инициативе отдельных ученых, при поддержке меценатов, и лишь иногда и отчасти с привлечением государственных средств. Русские люди не только ощущали

здания всё улучшались, снабжение школ учебными пособиями всё совершенствовалось, и образование учителей всё повышалось». — Н. О. Лосский. Воспоминания. Жизнь и философский путь. М., 2008. — С. 145.

Музейное строительство, активно развивавшееся на протяжении конца XIX в., продолжается и в последнее предвоенное и предреволюционное десятилетие. В Москве завершается формирование Политехнического музея. Активно пополняются фонды музея Исторического. В 1912 г. открывается Музей изящных искусств имени императора Александра III. Этот «учебный музей», по мысли его создателей — первого директора археолога и филолога И. В. Цветаева (1847—1913) и автора проекта архитектора Р. И. Клейна (1858—1924) — должен был знакомить общество, прежде всего учащееся, с величайшими шедеврами Запада, для чего были предприняты грандиозные усилия по созданию высококлассных копий с лучших образцов мировой скульптуры и декоративного искусства.

Вслед за реставрацией «Троицы» Андрея Рублева, приоткрывшей величайшую красоту мира образов и цвета, заметно активизировалось собирание произведений древнерусского искусства в самых разнообразных проявлениях — от икон, иллюстрированных рукописей и других образцов «высокого» творчества до слюдяных оконниц, замков и печных изразцов. Каждый крупный коллекционер считал не только желательным, но необходимым иметь в собрании «собственного» Рублева. В дальнейшем, при изучении наследия великого мастера, выяснилось, что большинство таких икон датируются XVI и даже XVII в., некоторые являлись просто подделками.

Зимой 1911/12 г. в Петербурге при I Всероссийском съезде художников была открыта серия выставок, включая древнерусское искусство из частных и государственных собраний. Она имела большой резонанс и вслед за религиозными художниками «новой волны» — модерна (М. В. Нестеров

èдр.) привлекла активное внимание представителей авангардной эстетики (Н. С. Гончарова, А. В. Лентулов и т.д.). Известно также заинтересованное отношение к русской иконе А. Матисса и других французских художников начала XX в. Еще более масштабная выставка состоялась в 1913 г. по слу- чаю 300-летия Дома Романовых. Впечатления от нее были не менее яркими

èпринципиальными для современной художественной жизни.

Осознание отечественного религиозного наследия в качестве величайшего художественного феномена предопределило создание новых, посвященных ему разделов во многих музеях. В 1912 г. большая экспозиция древнерусского искусства открылась в главном музее Империи — Русском. В 1914 г. сюда по особой просьбе Николая II поступило около 200 древних икон из Покровского монастыря в Суздале.

Новый подход к древнерусскому искусству обусловил активизацию реставрационных работ в области иконописи и монументальной церковной живописи. Появляется множество каталожных изданий церковных коллекций, иллюстрированные журналы и сборники: «Светильник», «София», «Рус-

ская икона». Их век был недолог и оборвался в 1914 г., с началом войны, но их значение не утратилось и поныне. Параллельно издается 6-томная «История русского искусства» Игоря Грабаря. Ее последний том содержал обширный очерк П. П. Муратова «Русская живопись до середины XVII века» — лучшее творение дореволюционной эпохи на эту тему.

Явление в общественном сознании древнерусской иконописи во всей первозданной красоте, освобожденной от позднейших наслоений, именно к начальному периоду военных действий Мировой войны получило высокую и пророческую оценку философа князя Евгения Николаевича Трубецкого (1863—1920): «Среди этих мук открытие иконы явилось вовремя. Нам нужен этот благовест и этот пурпур зари, предвещающий светлый праздник восходящего солнца. Чтобы не унывать и до конца бороться, нам нужно носить перед собою эту хоругвь, где с краскою небес сочетается солнечный лик прославленной святой России. Да будет это унаследованное от дальних наших предков благословение призывом к творчеству и предзнаменованием нового великого периода нашей истории». Написано это было в 1916 г.

К началу Мировой войны Россия располагала серьезной законодательной базой в сфере охраны памятников церковной старины. Характерно, что и после 1914 г. в обстановке трагических событий военных лет законотвор- ческая деятельность не прерывается, что свидетельствует о чувстве ответственности Синода и научных кругов перед будущей, послевоенной Россией.

Литература:

В. В. Зеньковский. История русской философии (Любое издание).

А. В. Иконников. Тысяча лет русской архитектуры. Развитие традиций. М., 1990. Б. В. Емельянов, А. А. Ермичев. Журнал «Логос» и его редакторы. Екатеринбург, 2002.

Е. Н. Трубецкой. Два мира древнерусской иконописи. М., 1916.

Государственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина: История создания музея в переписке профессора И. В. Цветаева с архитектором Р. И. Клейном и других документах (1896—1912). Т. 1—2. М.,1977.

Сохранение памятников церковной старины в России XVII — начала XX в.: Сб. документов. М., 1997.

1.3.17 Духовно-религиозное состояние общества

Эпоха рубежа XIX — начала XX столетия была тем временем, когда, по словам поэтессы Зинаиды Гиппиус, «÷òî-òî в России ломалось, ÷òî-òî оставалось позади, ÷òî-òî, народившись или воскреснув, стремилось вперед… Куда? Это никому не было известно, но уже тогда, на рубеже веков, в воздухе чувствовалась трагедия. О, не всеми. Но очень многими, в очень многих». В дальнейшем подобные настроения (и страхи) не только не утихли, но даже усилились (и не только в среде интеллигенции), став своего рода

«психологической подготовкой» к надвигавшейся социальной катастрофе. Священник и профессор экономики Сергей Николаевич Булгаков сказал об этом последнем десятилетии старой жизни: «Россия экономически росла стихийно и стремительно, духовно разлагаясь».

Необыкновенно быстрое общественное, культурное и хозяйственное развитие России было вызовом не только традиционной политической системе, но и традиционным религиям. Освобождающееся от вековой спячки, разбуженное революционными потрясениями, овладевающее грамотой, на- чинающее открывать книги и газеты большинство русского простонародья стало задавать на новом, более глубоком уровне вопросы о смысле жизни,

îсущности христианской веры, о своем месте в обществе. Тем более, что растущее благосостояние предлагало привыкшим жить в бедности людям и новые соблазны — жить для себя, пренебрегая нуждами неимущих (ведь и мне никто не помогал, когда я был беден), наслаждаться «яствами и питиями», которые раньше были совершенно недоступны, и всеми иными телесными удовольствиями, ни в ч¸м не ставя себе преграды.

Как это всегда бывает в моменты слома традиционного уклада, многим казалось, что вместе со старой, тяжелой, полной нужды и лишений жизнью канули в прошлое и абсолютные нравственные принципы. И хотелось жить в свое удовольствие — так, как будто нет уже ни Царя, ни Бога, тем более что Царь на глазах поступался своей властью. Может быть, и Бог поступится? А, может быть, Его и вовсе нет, и священники убеждают мужиков бояться Бога, чтоб те чтили Царя… и только.

По словам современника, «общество не сосредотачивалось на мыслях

îнеустойчивости режима, не отдавало себе отчета в напряженности международного положения <…> — Общество напропалую веселилось, объедалось, опивалось. Дельцы, промышленники, коммерсанты делали большие дела, легко и быстро наживаясь. Вовсю работали банки. Деньги проживались. Зря сыпались. И от мало до велика, кому только было не лень… и у кого были хотя небольшие средства, все играли на бирже».

Романы и повести христиански зрячих писателей той поры — Ивана Шмел¸ва и Бориса Зайцева, посвященные жизни предреволюционной русской интеллигенции — «Няня из Москвы», «Голубая звезда», «Золотой узор», полны описаний прожигания жизни, скачек, картежной и бильярдной игры на громадные ставки, супружеской неверности, самого грязного, извращенного разврата даже лучшими, безусловно «положительными» героями и героинями. «Что же делать? Как существовать? Ангел, мне вся я не н’дравлюсь,

ñголовы до пят, все мы развращенные, тяжелые, измученные…» — восклицает Анна Дмитриевна — миллионерша из повести Зайцева «Голубая звезда», написанной в 1918 г. От этой лжи и тлена герои Зайцева и Шмел¸ва освобождаются только среди страданий и ужасов революционных лет, да и то не все. «Хорошо жили мы в старой России, — вспоминал через четверть века после революции философ Федор Степун, — хорошо, но и грешно».

В этот сложнейший момент русской жизни нашлось очень много охотников повести за собой людей в направлении тех политических, а часто и просто личных корыстных целей, которые пленяли самих вождей и проповедников. Пользуясь законом о веротерпимости, на Руси распространяется масса всевозможных сект. В церковные круги проникают люди сомнительного морального уровня, авантюристы, лжепророки, а темные мистики приобретают широкую популярность, но тогда же начинается и подлинное религиозное возрождение внутри Церкви.

Свидетельство очевидца

«Перелом в последнее время произошел, и перелом — очень большой. Я помню еще время, когда во всех почти сельских церквах одиноко гнусавили дьячки, когда хоры в этих церквах были редкостью, о которой кричали всюду; когда батюшки в храмах или хронически молчали или перечитывали в назидание своим пасомым печатные листки; когда всё служение священника ограничивалось совершением богослужений в храме и треб по домам. А в последние перед революцией (1917 г.) годы едва ли находились на Руси храмы, где бы не раздавалось хоровое пение; устная проповедь вслед за богослужением стала обычным и даже обязательным явлением. Появились тысячи разных церковных братств и обществ, иногда, как Петербургское Александро-Невское общество трезвости, насчитывавших десятки тысяч членов. Явились особые типы пастырей — общественных деятелей в борьбе с пьянством, босячеством, с детской распущенностью и пр. и пр. Все эти светлые явления церковной жизни своим развитием обязаны были вдохновению, инициативе отдельных выдающихся лиц…» — Протопр. Георгий Шавельский. Воспоминания. Т. 2. — С. 156.

Конец XIX — начало XX в. — время расцвета высших православных духовных школ России. За период действия академического устава 1884 г. в академиях С.-Петербурга, Москвы, Киева и Казани было защищено 288 магистерских и 78 докторских диссертаций на богословские и церков- но-исторические темы. Среди ученых, преподававших в стенах духовных школ, были исследователи с европейскими именами, такие как В. В. Болотов (1854—1900), Т. В. Барсов (1836—1904), Н. Н. Глубоковский (1863—1937),

À.Л. Катанский (1836—1919).

Â1914 г. в стенах Московской духовной академии магистерскую диссертацию защитил священник Павел Флоренский (1882—1937) — выдающийся математик, философ, богослов, инженер, искусствовед, филолог. В переработанном виде эта диссертация увидела свет под названием «Столп и утверждение Истины». Систематического изложения философских проблем в этой книге нет. Но в ней видно стремление показать, почему человеку необходимо оправдание бытия Бога. Эта мысль для о. Павла была основной. Еще до опубликования «Столпа» Флоренский писал, что «человек хочет по-

клоняться Богу не как факту только, не как все-ломящей силе, ни даже как своему Покровителю и Хозяину; — объектом поклонения Эта Сила, Этот Покровитель может быть только в своей Истине, в правде Своей, как Отец. Прежде оправдания человека ищется оправдание Бога: прежде антроподицеи ищется теодицея».

Термины

Антроподицея — оправдание бытия человека Теодицея — оправдание бытия Бога

На рубеже XIX—XX вв. религиозные вопросы становятся основными для многих представителей образованного слоя российского общества, пробуждают интерес к православию и обращают внимание на положение Православной Церкви в Российской Империи, хотя официальная Церковь, Синод оставались вне этой проблематики. «Текущие дела поглощали всю энергию Синода. Синод тащился на буксире жизни и никогда не опережал ее. Неудивительно, что для всякой мало-мальски живой души синодальная машина казалась устаревшей», — вспоминал один из постоянных членов Синода.

С 1907 г. начинают свою деятельность Религиозно-философские общества в С.-Петербурге, Москве и Киеве, которые издают журналы, организуют лекции, где проблемы жизни вплотную увязываются с вопросами религиозными. На заседаниях поднимались те же темы, что волновали участников Ре- лигиозно-философских собраний 1901—1903 гг., т.е. вопросы о духе и плоти, христианской общине и общественности в широком смысле, об отношении Церкви и искусства, брака и девства, Евангелия и язычества. Стержнем деятельности РФО, как ранее и Религиозно-философских собраний, была идея, что возрождение России может совершиться только на религиозной почве.

Основной контингент посетителей и участников Религиозно-философ- ских обществ составляли «кадетствующие» и «эсерствующие» интеллигенты. Осознание катастрофичности положения России, прежде всего в области религиозно-нравственных отношений, способствовало объединению в РФО таких разных людей, как С. Н. Булгаков и А. Н. Бенуа, М. М. Пришвин и В. Н. Набоков, И. В. Гессен и А. Е. Пресняков, Ф. Ф. Зелинский и А. А. Блок, Е. К. Брешко-Брешковская и В. Ф. Эрн, А. Ф. Керенский и К. И. Чуковский, А. С. Пругавин и Е. Д. Кускова. Возглавлял Петербургское общество известный в те годы либеральный богослов, а впоследствии последний обер-прокурор Синода и первый министр по делам исповеданий Временного правительства, крупнейший историк Церкви в эмиграции — Антон Владимирович Карташев (1875—1960).

Но как оказалось, всех этих исканий и даже всей напряженной просветительской работы было слишком мало, чтобы просветить всю толщу

150-миллионного необразованного простонародья за считаные годы, когда упущены были века. Созидательный культурный и религиозный процесс шел наперегонки с разрушительной агитацией революционеров, авантюристов, сектантов и растущими претензиями самих крестьян и рабочих на больший кусок пирога национального богатства, получить который они желали немедленно и не считаясь ни с какими объективными обстоятельствами.

Мнение современника

«Безумие нашей революции, — писал в 1908 г. Евгений Трубецкой о 1905 г., — как и безумие нашей реакции, обуславливается главным образом одной общей при- чиной — тем, что у нас личность еще недостаточно выделилась из бесформенной народной массы».

Авторитет и влияние Православной Церкви все более слабели в народе. Деятельный участник религиозной жизни тех лет, будущий митрополит Вениамин Федченков много лет спустя писал, что пастыри «перестали быть „соленою солью“ и потому не могли осолить и других». А епископ Благовещенский Иннокентий еще более откровенно выражал эту мысль: «Вот жалуются, что народ не слушает наших проповедей и уходит из храма, не дожидаясь конца службы. Да ведь чего слушать-то? Мы питаем его манной кашей, а люди хотят уже взрослой твердой пищи». Ощущение чего-то «финального» было общим. «Ах, как трудно, как трудно жить! Так трудно, что и умереть хочется!» — заявила Императрица Александра Федоровна, впервые принимая Вениамина Федченкова, до этого ей совершенно неизвестного.

Историческая справка

В стране росло употребление алкоголя, стала быстро распространяться в городах наркомания. В 1913 г. в России на душу населения потреблялось в год 6,3 литра водки. Если учесть, что ¼ населения была тогда моложе 14 лет, что не употребляли вина многие раскольники и мусульмане, а женское пьянство было редкостью, то взрослый русский мужчина выпивал в год в среднем 20 литров казенной водки, не считая браги, самогона и пива. С началом Мировой войны был введен сухой закон, который привел к колоссальному распространению самогоноварения. Отравления некачественным алкоголем стали обычным явлением. В ресторанах и трактирах водка подавалась в чайниках, и на это все закрывали глаза, в царском же дворце и в Ставке в Могилеве сухой закон никто и не думал вводить. Вино там лилось рекой к негодованию случайных свидетелей. «Всей России водку пить запрещает, а себе позволяет», — говорили о Государе. И это тоже не способствовало уважению к Царю.