29 Марта 1917 г.: 1) Германия обещает не вмешиваться в российские внутренние

дела; более

того, Германия не будет стремиться восстановить царское правление; 2) Германия

не будет

вести войны против самого русского народа; 3) Германия не настаивает на

заключении Россией

мира, унижающего ее честь (это должно было привлечь русскую армию).

Вскоре после этой речи, содержавшей фразу о "мире, почетном для всех

сторон",

Колышко начал обсуждать конкретные условия мира, среди которых для России самым

важным было "избежать больших аннексий" - она согласится лишь на "некоторые

исправления границ". Эрцбергер докладывал, что Колышко возражает против уступки

Германии всей Литвы, Курляндии и Польши, соглашаясь лишь на некоторые изменения

границ.

Колышко отбыл в Петроград и встретился снова с Эрцбергером в Стокгольме 20

апреля 1917 г.

(Колышко отказывался вести переговоры с иными - помимо Эрцбергера -

представителями

Германии, в частности, со Стиннесом, который неоднократно навещал его и

предлагал 15

миллионов рейхсмарок для создания газет с пацифистским уклоном) {362}.

В перерыве между первой и второй встречей Эрцбергера с Колышко Ленин и его

коллеги

пересекли Германию. 20 апреля Колышко признал, что в России идет отчаянная

борьба между

верной Западу партией войны (им оказали ощутимую поддержку основатель русской

социал-демократии Плеханов, социалисты из западных стран и британское

правительство) и

сторонниками заключения мира. Партия мира едва ли победит, если Германия не

определит

более четко свои позиции в отношении мирного соглашения. Первый параграф

согласованного

документа предлагал "восстановление русской границы от 1 августа 1914 г. с

некоторыми

исправлениями". В Польше предполагалось проведение плебисцита. Россия

отказывалась от

прав капитуляций в Турции. Германия обещала помочь в решении вопроса о Проливах

и

границах Армении. Обе стороны отказывались от материальных претензий. Между

Россией и

Германией заключался мирный договор. Бетман-Гольвег одобрил достигнутое

соглашение. Но

присоединится ли к нему официальный Петроград?

19 Апреля 1917 г. Генерал Людендорф пришел к выводу, что ослабление России

позволяет

уже не опасаться наступления с ее стороны. Его штаб выпустил брошюру "Будущее

Германии",

в которой помещалась красочная карта России с обозначениями мест проживания

"нерусского

населения", объяснялись возможности колонизации России. Уголь, железная руда и

нефть

России сделают Германию самодостаточной экономической величиной. На совещании в

Кройцнахе 20 апреля 1917 г. император Вильгельм призвал не расслабляться: "Если

ожидаемая

дезинтеграция России не даст искомых результатов, их следует достичь с помощью

оружия"

{363} . Немцы спешили - в Германии весной 1917 г. предельно урезали хлебный

рацион

рабочих, что вызвало забастовки {364}.

На Восточном фронте германское командование расширило распространение

листовок

(одобренных Людендорфом 29 апреля 1917 г.) о том, что русские солдаты являются

жертвами

британских поджигателей войны. Германия в этих листовках сообщала о своей

готовности

вести переговоры не с Петербургом, который стал "жертвой британских интересов",

а с

любыми русскими военачальниками. Она не намерена восстанавливать в России

правление

царя и "готова в любое время заключить с Россией почетный мир". Обещала помочь

России

везде за пределами Европы, а также - "финансовая помощь в реконструкции России и

отказ от

военных репараций".

Единство российского военного сословия впервые оказалось под вопросом. По

крайней

мере, два военных русских представителя 7 мая заявили немцам, что, если те

откажутся от

аннексий, "русские не будут чувствовать себя связанными обязательствами по

отношению к

Антанте и заключат сепаратный мир" {365} . Русских не интересовал вопрос, кто

виновен в

развязывании войны; они жаждали скорейшего достижения мира - так докладывали

германские офицеры с фронтов. Представители разных политических взглядов - от

монархистов до приближенных Керенского (не говоря уже о крайних среди

социал-демократов) - видели в высвобождении от обязательств по отношению к

Западу

единственный способ спасения России.

Разумеется, сделать первый шаг было сложно. Готовившийся к встрече с

немцами деятель

Петроградского Совета Ю.М. Стеклов не явился на намеченную встречу. Но

возможности и

условия мира с Германией обсуждались в России весьма оживленно. Секретный

доклад,

направленный из Петрограда в Берлин 10 мая 1917 г., говорит: "Агитация за

сепаратный мир

начинает преобладать. Пропаганда ведется на улицах. Война - единственная тема

дискуссий

Дискуссии приобретают антианглийский характер. Защитниками Британии являются

отдельные

личности, в то время как обвинители Британии представляют собой организованное

сообщество, действующее по плану. В любом случае характер обсуждений

прогерманский"

{366} , Обычно осторожный Людендорф сделал 6 мая 1917 г. нехарактерно

оптимистическое

заключение: "Имея Россию увечной, а Америку неспособной осуществить помощь в

обозримый период, мы делаем время нашим союзником".

Революция без Вальми

На протяжении всех восьми месяцев существования Временного правительства -

от

марта до октября 1917 г. - политика западных союзников являла собой сплошную

цепь

колебаний. Ничего подобного мы не можем обнаружить в отношениях западных стран с

царской Россией. Как ни критичны были в отношении царя западные послы, они

никогда не

подвергали сомнению его союзническую лояльность. При всех взлетах и падениях

страны в

период 1914-1916 гг., они в исторической перспективе видели Россию величайшей

державой,

которая никогда не смирится с господством на евразийском материке Германии. С

приходом к

пласт республиканских правителей, представлявших на пути к Октябрю широкий

спектр

политических сил - от октябристов до эсеров, - дипломатические представители

Запада

стали отмечать - далее более - и ослабление мощи России, и ее меньшую надежность

как

союзника. Восторги и надежды первых дней февральской революции быстро сменились

сомнениями и острой критикой двоевластия Временного правительства и Совета

рабочих и

солдатских депутатов, которое лишало Россию того организующего начала,

необходимого ей

более всего.

Как определил ситуацию английский историк Б. Лиддел Гарт, "умеренное

Временное

правительство взобралось в седло, но у него не было вожжей" {367} . Тех, кто

ждал

республиканского взрыва энергии, повторения французского энтузиазма 1792 г.,

ждало

жестокое разочарование. Произошло как раз обратное. Западные послы в России уже

в марте

отмечают ослабление ее води и спад интереса в России к мировой войне. Участие в

ней

начинает противоречить исконным интересам России - единству страны, целостности

ее

социальной ткани, сохранению в ней цивилизующих начал Один из самых образованных

людей

России, художник и историк искусства А. Н. Бенуа убеждал внимавшего ему с ужасом

Палеолога 26 марта 1917 г.: "Война не может дальше продолжаться. Надо возможно

скорее

заключить мир. Конечно, я знаю, честь России связана ее союзами, и вы достаточно

знаете

меня, чтобы поверить, что я понимаю значение этого соображения. Но необходимость

- закон

истории. Никто не обязан исполнять невозможное" {368} . Запад усматривал,

скорее, кризис

организации и воли.

Западные союзники постепенно теряют надежду на Россию как на великую

военную силу,

сдерживающую Германию с Востока. Надежда на генерацию неких внутренних сил, при

помощи которых демократия обратит энергию вовне (как Франция после Великой

революции,

породившая в конечном счете Наполеона), ушли быстро и навсегда. Отныне и до

конца

мировой войны геополитическое значение России падает необратимо. Более всего

обеспокоен

Лондон. Союза "земли и воды", двух титанов тверди и моря - Петрограда и Лондона

- не

получилось Оставалось максимально долго продержать Германию у входа на великую

русскую

равнину. Бьюкенен находится во власти пессимистического прогноза: "Военные

перспективы в

высшей степени неутешительны, и лично я потерял всякую надежду на успешное

русское

наступление. Равным образом, я не держусь оптимистических взглядов на ближайшее

будущее

этой страны. Россия не созрела для чисто демократической формы правления" {369}

.

Донесения разведки подтверждают этот неутешительный вывод. Основой русской

стратегии

Британии становится не свободный выбор, а жесткая историческая необходимость:

следует

поддержать своего союзника на ногах и способствовать его внутренней

консолидации, ибо

распад России позволит немцам обратиться всей мощью на Запад.

Находясь в возбужденной обстановке Петрограда, наиболее оптимистически

настроенный

американский посол Френсис не ощущал общей апатии огромной страны, для которой

вступление Америки в войну было уже неким потусторонним фактором. Но и он

чувствует

общий пульс времени и событий, телеграфируя в Вашингтон: "Время драгоценно.

Социалистические элементы, организованные в советы (слово "советы" впервые было

написано

в русском произношении. - А. У.), состоящие из рабочих и солдат, выступают за

отмену

классов и за право солдат не подчиняться своим офицерам" {370} . С чисто

американской

предприимчивостью Френсис занялся поисками средств стабилизации положения, в

частности,

налаживание контактов новых политических сил России с лидерами тред-юнионизма в

США.

Президент Американской федерации труда (АФТ) С. Гомперс обратился к лидеру

меньшевиков

И С. Чхеидзе 2 апреля: идеальную форму государства трудно создать в краткие

сроки, и

предпосылкой социальных реформ является консолидация политических сил. Гомперс

указал

своим русским коллегам, что "свобода обеспечивается решением проблем жизни и

работы. Она

не может быть завоевана лишь революцией. Она представляет собой результат

эволюции Даже

в Соединенных Штатах Америки высшие идеалы свободы не достигнуты полностью, но у

нас

есть воля и возможности".

Вильсон не был, подобно Френсису, ослеплен риторикой Временного

правительства,

словесно обещавшего добиться перелома на Восточном фронте, а на деле не

сумевшего

остановить разрушение русской армии. Вступая в войну с Германией, он был готов к

повороту

к худшему в ставшей плохо управляемой России. Лишь в мае 1917 г. он вздохнул с

облегчением, когда после очередной реорганизации Временного правительства новые

лидеры

во главе с Керенским категорически отвергли идею сепаратного мира с Германией.

Посла А.

Бахметьева В. Вильсон встретил словами, что теперь США и Россия - партнеры в

борьбе за

демократию.

Окончание петровской эпохи

С каждым месяцем 1917 г. Россия и Запад приближались к концу своего

двухсотлетнего

союза, созданного по воле Петра Великого. Впервые за годы войны в европейских

столицах

начинают сомневаться в том, что поддержка России является залогом существования

Запада,

залогом его победы. Также впервые мы видим, что послами Антанты (Бьюкенен в

меньшей

степени, Палеолог - в большей) овладевает сомнение в исторической релевантности

дальнейшего союза с Россией. Фактором надежды для них являются колоссальные

размеры

русской территории, огромная величина русской армии. Французский посол

рассуждает,

допуская худшее: как бы быстро ни пошло разрушение русской армии, Германия не

решится

немедленно обнажить русский фронт; ей нужны будут значительные силы, чтобы

гарантировать свой восточный фланг. Двадцать-тридцать дивизий, которые Германия

могла бы

снять с Восточного фронта, недостаточны для победы Германии на Западе.

В то же время безответственные силы в России должны знать, что ждет страну

в случае

измены союзническому долгу - Запад откажет ей в помощи. Этим воспользуются враги

России. У Германии появится возможность компенсировать возможные потери на

Западе за

счет России: Курляндия, Польша, Галиция и Бессарабия. Неизбежны и "восточные"

потери - о

Константинополе нужно забыть, неизбежным станет общее падение престижа России на

Востоке. В то же время Запад, владея морями, оккупируя германские колонии,

пользуясь своим

финансовым могуществом и помощью Соединенных Штатов, сможет продолжать войну так

долго, сколько понадобится для победы.

Западные послы определили в качестве самой большой опасности для России -

распад

государства по национальному признаку. Развивается, если воспользоваться словами

посла

Палеолога, "самый опасный зародыш, заключающийся в революции: Финляндия,

Лифляндия,

Эстляндия, Польша, Литва, Украина, Грузия, Сибирь требуют для себя независимости

или, по

крайней мере, полной автономии". Французский дипломат анализирует порожденную

буржуазной революцией стихию, которая права коллектива, протонации ставит выше

индивидуальных прав и совсем ни во что не ставит историческое творение столетий

- общую

единую Россию. Еще раз заглянем в дневник Палеолога: "Вероятно, Россия обречена

на

федерализм ввиду беспредельности своей территории, разнообразия населяющих ее

рас,

возрастающей сложности ее интересов. Но нынешнее движение гораздо более

сепаратистское,

чем областное, скорее сецессионистское, чем федералистское; оно стремится ни

больше ни

меньше к национальному распаду... Как не соблазниться неистовым глупцам из

Таврического

дворца разрушить в несколько недель то, что исторически создано в течение десяти

веков?

Французская Революция начала с объявления Республики единой и неделимой. Этому

принципу были принесены в жертву тысячи голов, и французское единство было

спасено.

Русская Революция берет лозунгом: Россия разъединенная и раздробленная" {371} .

Иноземным наблюдателям хватило здравого смысла увидеть то, что упоенные

революционным

беспределом новые вожди видеть отказывались - исчезновение центральной власти,

которая

служила символом и инструментом сохранения единства страны. "Русский народ очень

религиозен, но его религия есть религия символов и церемоний, и в политической

жизни он

также ищет церемоний. Во главе государства он должен иметь некоего владыку, на

которого он

мог бы смотреть с почтением, как на олицетворение своих национальных идеалов"

{372}.

Западные военные атташе, посещавшие петроградские полки и беседовавшие с

фронтовыми офицерами, не желали принимать желаемое за действительное: эта армия

- если

не будут приняты решительные меры к недопущению социалистических агитаторов на

фронт - никогда уже не будет принимать действенное участие в войне. Революция

сокрушила

машину управления и дезорганизовала основные административные ведомства. Удар

оказался

нанесенным по самому слабому месту России - ее организации.